0 5573

Рукопись замка Трессон

Рукопись замка Трессон

Невероятно, какое количество частных сыщиков породила детективная литература. Но − и это непреложный факт − жизнь и литература неразделимы. Иногда диктует жизнь, и литература отображает, иногда предугадывает литература, и отображает жизнь.

В любом случае они взаимосвязаны, и поэтому в самом конце 90-х в Москве появился частный детектив Кирилл Мелентьев. По профессии психолог, много читающий, и, главное, внимающий мудрости писателей. «Никогда, никогда не женись, мой друг; вот тебе мой совет, не женись до тех пор, пока ты не скажешь себе, что ты сделал все, что мог». Мелентьев прислушался к совету Льва Толстого, но от столь невеселого предупреждения не потерял интереса к женщинам и к тому, что только они могут дать мужчине, – любви!

Кирилл Мелентьев – герой шести детективно-психологических романов Тианы Весниной: «Правосудие с того света», «Цветы для убийцы», «Съемки скрытой камерой», «Всегда важен мотив», «Насилие истиной», «Что значит имя». Чтобы представить своего героя Тиана Веснина предлагает Вашему вниманию увлекательную повесть, начавшуюся в XXI веке и окончившуюся в XV.


РУКОПИСЬ ЗАМКА ТРЕССОН

ГЛАВА ПЕРВАЯ

По подъездной аллее, обсаженной старинными липами, затем по подвесному мосту, машина въехала во внутренний двор замка.

Вот оно, родовое гнездо! – сказал, обращаясь к своему русскому приятелю Кириллу Мелентьеву, Филипп де Трессон, журналист и немного писатель.

Они поднялись по лестнице с полукруглыми ступенями. У открытой двери их ожидал мажордом.

"Мадам в рыцарском зале", -  сказал он.

Тетушке Атенаис, утратившей даже остатки былой красоты, и тем не менее очень приятной даме, Филипп представил Кирилла как драматурга. Ибо тетушка вряд ли захотела бы находиться под одной крышей с частным детективом. Но все равно она отнеслась к нему очень настороженно. Русский значит революционер. Слово, которое у нее ассоциировалось с гильотиной на Гревской площади. Но потом она, к своему удовольствию, неожиданно вспомнила, что в России тоже была монархия и смягчилась по отношению к Мелентьеву.

«Такой милый, благовоспитанный молодой человек, несомненно, происходит из семьи с достойными предками», - решила она и в знак своего расположения передала Кириллу ключи от библиотеки. Что оказалось весьма кстати, так как Филипп умчался в Париж по неотложному делу.

Мелентьев было огорчился, но потом стал с удовольствием проводить дни в занятных беседах с тетушкой Атенаис, которая как-то посоветовала ему посетить ночью портретную галерею ее знатных предков.

- Днем они все однообразные, застывшие, - говорила она, сидя за длинным столом, напротив Кирилла. – А ночью при свечах точно оживают. Кажется, вот-вот выйдут из опостылевших им рам.

Мелентьев внял совету и однажды ночью с массивным канделябром на пять свечей вошел в галерею. Мутная луна, заглядывая в стрельчатые окна замка, следовала за ним. Подрагивающее пламя свечей освещало лица на портретах. Вначале, казалось, что они ничего не видят, но потом, точно обрадовались,  заговорили глазами. Ах, сколько, видимо, им хотелось рассказать чужестранцу, отделенному от них непреодолимой границей времени. Сколько занятных историй они знали, сколько перевидали, перечувствовали…

Странные мысли овладели Кириллом. Погруженный в мечтательно-грустные размышления он покинул галерею и отправился в библиотеку, расположенную в одной из круглых башен замка. Вошел. Рука потянулась к выключателю и зависла в воздухе, будто ее кто-то удержал.

«А попробую-ка я читать при свечах, как раньше», - подумал Мелентьев и поставил тяжелый подсвечник на стол. Пламя заиграло на стеклах шкафов. Кирилл в задумчивости пробежал глазами по корешкам книг и выбрал одну.

Удобно устроившись в кресле, он раскрыл книгу и погрузился в чтение. Но мутноватая жемчужина луны заглянула в окно и отвлекла его от пожелтевших страниц.

«Вот бы, - заложив руки за голову, размечтался Мелентьев, - появился бы призрак какой-нибудь красавицы и поведал мне страшную тайну…» Взгляд его задержался на пламене свечей, которые склонили свои светящиеся конусные головки в одну сторону, точно кланялись кому-то. Кирилл посмотрел в том направлении. Но ничего кроме, солидных шкафов, плотно стоявших один возле одного, не увидел. Он вздохнул и вновь принялся читать, но пламя свечей упорно продолжало пребывать в своем поклоне.

Кирилл встал, взял подсвечник и подошел к шкафам, пламя свечей затрепетало, придя в страшное волнение.

- Сквозняк? – проговорил Мелентьев. – Между шкафами? Но за ними же стена! – он помолчал, и вдруг в глазах его вспыхнули озорные огоньки. – А что если?..

Он поднес канделябр к стыку между двух шкафов, и огоньки свечей потянулось туда, словно кто-то их звал.

- Потайной ход?! – воскликнул Кирилл. – Не может быть! Замку шесть веков. Неужели за столько времени никто не обнаружил его? Филипп показывал мне план строения, и на нем не было отмечено никакого второго выхода из библиотеки. Но если один из шкафов – это еще и потайная дверь, то… надо найти, как ее открыть.

Мелентьев снял свитер и принялся осматривать шкафы. Пот уже покрыл его лицо и спину, но никакого рычажка, кнопки, завитушки он не обнаружил. Тогда детектив расширил круг своего поиска. «Может, надо нажать или повернуть что-то находящееся вдали от шкафа?» Однако обследование всего помещения библиотеки не принесло результатов.

«Странно, очень странно», - рассуждал Кирилл, укладывая вынутые им книги обратно в один из шкафов, как вдруг его рука дотронулась до фолианта, который он не вынул вместе с остальными. Он стояла вплотную к боковой стенке. Мелентьев захотел посмотреть, что это за книга, потянул ее, но она не сдвинулась с места. Детектив не был обижен силой, потянул вновь… и шкаф, хрипло вздохнув, стал медленно поворачиваться…

Кирилл замер. Перед ним открылась винтовая лестница, с которой тонко потянуло холодком. Мелентьев взял подсвечник и стал подниматься, пока не оказался под остроконечной крышей башни. Помещение было явно заброшено. Может, даже несколько веков нога человека не переступала порога времени, заснувшего, подобно спящей красавице. Какой век остался здесь? Четырнадцатый?.. Пятнадцатый?.. Семнадцатый?.. Густая пыль лежала на всем. Мягкая, холодная, серая… Вдоль стен стояли сундуки с навесными замками. Кирилл посчитал невозможным для себя открывать их без присутствия хозяев. Но крышку одного все-таки приподнял, тот был без замка. В нем Кирилл обнаружил книги и объемную папку из кожи, на которой был вытеснен герб де Трессонов. Он открыл ее и увидел рукописные листы. Поднеся поближе к свету, стал читать. Написанное его чрезвычайно заинтересовало. Тогда Мелентьев решил вернуться в библиотеку и там, в кресле, за столом внимательно рассмотреть свою находку.

Начало рукописи было явно утеряно, но то, что уцелело, несомненно, вызывало интерес. Кирилл не без трепета приступил к чтению…

… Я был вынужден покинуть Венецию и свою дорогую Иму. Ее муж стал подозрителен и догадался о наших чувствах. Мне едва удалось унести ноги, перепрыгивая с крыши на крышу. Не мог же я вступить в открытую борьбу с его людьми, тем самым показав, что в спальне Имы находился мужчина. Но она успела мне шепнуть, что вскоре непременно станет вдовой. Это заверение меня успокоило и на крыльях перенесло из Венеции во Францию. Здесь решил я ждать вдовства Имы. Несомненно, яд будет тонок и не убьет супруга в один миг наповал. Он, как женщина, будет вкрадчиво оплетать и губить организм. Поэтому мне лучше находиться подальше. А потом, выждав после смерти полгода, вернуться и утешить вдову.

Мой род знатен предкам и, увы, былым богатством. Има успела сунуть мне кошелек с деньгами на дорогу, но, когда я въехал во Французское королевство, в вышитом любимой рукой кошельке оставалось не более пяти монет.

Лошадь шла тихим шагом, словно раздумывала вместе со мной. И я не заметил, как очутился в лесу. «Надо бы немного передохнуть», - подумал я, но тут услышал шум. Что такое? Я прислушался: да это добрый звон мечей! Мне двадцать два года и самое лучшее для меня на свете – это искрометная красотка и славный поединок. Я поспешил навстречу приключению.

Ого! Лесные разбойники напали на карету с охраной. Карета, по всей видимости, принадлежала лицу духовного звания. Разбойники теснили охрану церковника. Он выглядывал из открытой дверцы и, вероятно, соображал, как бы ему ретироваться. Я выхватил свой меч и втесался в драку. Мой род знатен отчаянными храбрецами, и я самое верное тому подтверждение. Скромность – ложное чувство. Поэтому напишу, как было. Я разогнал всех разбойников, но сам оказался ранен. Духовное лицо преисполнилось ко мне благодарности и произнесло:

- Сын мой, знай, ты спас епископа Базэна.

«О-о! – мысленно присвистнул я. – Епископ Базэн, советник самого короля!

- Вижу, ты ранен, - продолжал епископ, – поэтому предлагаю тебе остаться у меня до полного выздоровления.

Я, насколько мне позволила рана, склонился в почтительном поклоне.

- А теперь позволь узнать твое имя!
- Оливье де Бельфоре, – так назвал я себя.

Епископ был до такой степени любезен, что поместил меня в своей карете, и мы продолжили путь. Убедившись в моей храбрости и умении владеть мечом, он предложил мне поступить к нему на службу. Я согласился.

Моя рана, вначале казавшаяся пустячной, на самом деле долго мучила меня приступами лихорадки. Но, когда выдавались дни полного здоровья, я повсюду сопровождал епископа. И однажды в церкви во время мессы я обратил внимание на странно горящий взгляд Базэна, проследил, куда он был направлен и увидел метрессу самого короля. Это показалось мне забавным, и я захотел проникнуть в тайну епископа…

Желтые языки пламени жадно поедали сухие ветки, становясь раскалено красными, и такой же беспощадный огонь бушевал в сердце епископа Тома Базэна.

В промозглый серый зимний день король Карл VII заботливо приказал поставить кресло епископа поближе к камину. Но сам Тома Базэн хотел бы захватить ладонями как можно больше обжигающего холодом снега и приложить к своему пылающему лицу, ибо напротив него сидело «искушение», ввергавшее его бессмертную душу в грех, - любовница короля хрупкая, как стебель гвоздики, опьяняющая, как сладкое вино, восхитительная шлюха Аньес Сорель.

Таинственная, могущественная сила не позволяла ему оторвать свой взор от ее пышной, белой, нагло выставленной напоказ груди. Плутовка Аньес, конечно же, догадывалась, что творится в душе служителя божьего, и на ее губах поигрывала насмешливая улыбка. Она давно заметила, какое впечатление производит на епископа. При ее появлении тот либо впадал в едва скрываемую ярость, либо же беспомощно отдавался всепоглощающему, парализующему волю плотоядному желанию, которое бесновалось в его теле, благо пышные епископские одежды скрывали от взоров его рвущийся вперед позор. Аньес это забавляло, и она с удовольствием смущала покой Тома Базэна то своим вызывающе чувственным взглядом, то волнующей грудью, то сладострастным голосом.

Особенно ей нравилось выводить епископа из себя во время, заставляя пресекаться его голос и покрывать лоб непорочного мужа крупными каплями пота, несмотря на вечно царящую в храме прохладу.

В его же душе происходила беспощадная борьба: он жаждал прикоснуться к ее великолепному, точно перламутровому телу, впиться в бледно-розовые уста и в то же время ему хотелось задушить ее, чтобы убить дьявола-искусителя. Аньес знала, что рано или поздно, в лице епископа она наживет непримиримого врага, но ей нравилось играть с опасностью, ей нравилось еще и еще раз получать подтверждение своего могущества. «Увы, святой отец, вы, обличенный немалой церковной властью, бессильны перед королевской фавориткой!», - говорили при всяком удобном случае ее глаза.

Самоуверенное спокойствие Аньес  это воплощение торжества плоти над духом до бешенства доводило Тома Базэна.

Большой зал тонул в холодном мраке, но у камина, освещавшего золотисто-красноватым светом небольшое пространство, было жарко. После ужина король с удовольствием устроился в кресле. Попивая горячий душистый грог, он неторопливо рассуждал о государственных делах, советовался с епископом, поглядывал на Аньес. Постепенно разговор затих, а во взгляде, устремленном на фаворитку, вспыхнуло желание. В глазах Аньес заискрились огоньки, губы слегка приоткрылись. И епископ ясно представил себе, как через несколько минут они войдут в спальню, сорвут друг с друга одежды и сольются в сладострастном объятии.

Тома Базэн вел праведную жизнь, но о любовных утехах знал не понаслышке. Он был грешен! У него были женщины, однако погружение в сосуд сомнительной чистоты доставляло ему мало удовольствия. Он чувствовал себя униженным Природой, заставлявшей его искать женское общество. Тома старался как можно реже уступать соблазну. О, как он был горд, когда сумел-таки вообще отказаться от этого. Да, он познал дьявола, но зато научился ним бороться. Епископ был уверен, что суровым аскетическим образом жизни и бесконечными покаянными молитвами он выпросил у Господа прощение.

С тех пор, как он в последний раз прикоснулся к женщине, минуло уже более двадцати лет. Сейчас ему было сорок, и он с презрением смотрел на всех мужчин, зависимых от желания, лишающего разума самые светлые головы и заставляющего тратить драгоценное время не на познание, а на беготню за юбками. Он надменно улыбался, глядя, как серьезные мужи начинали глупеть, краснеть при виде красавиц в надежде вымолить у них расположение. Он был выше всей этой суеты. Но тут, не иначе как из преисподней, появилась Аньес Сорель…

Король поднялся с кресла и, подавляя искусственный зевок, о, конечно, чего-чего, а уж спать ему точно не хотелось, произнес:

- Однако, уже поздно.

Епископ понял намек и, пожелав спокойной ночи, удалился.

Базэн шел к себе по безмолвному замку, чувствуя, что сегодня ему не избавиться от чар Аньес. Ничто не поможет, даже молитва.

Он не помнил точно, как и когда началось это умопомрачение. Может быть, в тот день, когда Аньес с неподражаемым удовольствием ела алые ягоды малины. Она зачерпывала их золотой ложечкой, нежно сжимала, и на губах выступал розовый ароматный сок. Теряя ощущение самого себя, будто зачарованный, смотрел на нее Базэн. Им владело только одно желание: припасть к этим сочным, сладко-липким устам, почувствовать их нежную упругость. Из последних сил пытаясь избавиться от искушения, епископ бежал.

Запыхавшийся, с горящими глазами он ворвался в свои покои и приказал служке немедленно принести малины. С недоумением, не привыкший к таким капризам со стороны аскетичного епископа, юноша, окинув его любопытным взглядом, принес тарелку душистых ягод.

Оставшись один, Базэн набросился на малину, как изголодавшийся мужчина набрасывается на провоцирующую своей сутью женскую плоть. Давясь, захлебываясь, он поглощал эту приторную сладость, и на мгновение ему почудилось, будто он ощущает таинственный вкус губ Аньес. Епископ издал вопль восторга и совершенно обессиленный упал на пол.

Это воспоминание разъярило его.

«Шлюха, шлюха!.. Помимо всего она еще разоряет королевскую казну. Ее наряды, украшения слишком дорогу обходятся государству. Народ ненавидит ее. Она погубит короля! А мой долг – спасти его!» – нервно шагая из угла в угол комнаты, говорил сам себе епископ.

Затем он опустился на колени и принялся горячо молиться. Базэн молился до тех пор, пока остроконечные башни замка не осветились первыми лучами неласкового зимнего солнца. Только под утро измученная душа епископа, укрепленная страстной молитвой, немного успокоилась. Он решил окончательно и бесповоротно поговорить с королем, чтобы предостеречь его от верной гибели.

* * *

Карл был очень занят предстоящим отъездом, но для беседы с епископом нашел свободную минуту. Король стоял у стола, заваленного бумагами: одни, прочитав, откладывал в сторону, другие подписывал, третьи рвал в клочья и бросал на пол.

- Я слушаю вас, ваше преосвященство, - сказал он Базэну.
- Сир, я долго думал и, поверьте, пытался найти какой-то выход, но, увы, его нет, - разводя руками, обреченно произнес епископ.

Король с удивлением посмотрел на него.

- О чем вы? Не понимаю!

Базэн растерянно молчал, но, мысленно попросив помощи у Господа, обрел мужество и пояснил:

- О мадемуазель Сорель, сир.
- Об Аньес? Но мы уже как-то говорили,  - нахмурился король. – Я не желаю повторяться.
- Сир! – прижав руки к груди, страстно заговорил Базэн. – Народ негодует. Она разоряет государство, это может привести к бунту!
- Мне кажется, вы преувеличиваете.
- Напротив, я преуменьшаю, ваше величество.

Карл, заложив за спину руки, принялся медленно ходить по зале.

- Не думаю, что народ хочет сделать больно своему королю. Я не имею ни минуты покоя, жизнь моя посвящена служению Франции, а вы хотите лишить меня всего…
- Но ведь мадемуазель Сорель – это…

Король не дал Базэну возможности договорить. Подойдя к епископу и пристально посмотрев ему в глаза, он произнес:

- Для меня Аньес - все!

Эти слова поразили Базэна, но он, тем не менее, продолжал настаивать:

- Ваше величество, именно ради блага Франции я прошу вас удалить от двора мадемуазель Сорель.

«О чем он говорит, этот служитель божий?» – отрешенно глядя в сторону, думал Карл.

Лишить его Аньес! Да это равносильно смерти. Расстаться с нею и знать, что где-то она будет жить без него? Не видеть ее золотых волос, небесных глаз, не ощущать ее нежных, подобных лепесткам розы, губ, не ласкать ее атласную кожу…

«Нет! Нет!! Это невозможно!»

Епископ продолжал говорить, горячо убеждать, приводить веские доводы, но никто в мире не нашел бы таких слов, чтобы заставить Карла расстаться с Аньес.

Ему казалось, что до нее он не знал вкуса жизни. День сменял ночь, и это было вечно. Он сражался с врагами Франции, разбирал тяжбы рыцарей, пировал, целовал красавиц, но ни одна из них не смогла стать ему настолько необходимой, как Аньес. Только с ней он познал, что такое любовь.

Прошло уже почти пять лет со дня их первой встречи, а он по-прежнему испытывает безумное влечение к ней. Аньес затмила всех женщин и одна царит в его сердце.

* * *

Король сицилийский Рене д`Анжу устроил пышный пир в честь своего гостя, французского короля Карла VII. На возвышении, посреди огромного зала, за длинным столом восседали Карл с супругой, королевой Мари, и Рене д`Анжу с супругой, королевой Изабэль де Лоррэн.

Королева Мари с явным наслаждением поглощала предлагаемые ей блюда. От выпитого вина у нее заметно полиловели щеки, геннин, увитый бледно-зеленой вуалью, расшитой жемчугом, съехал немного на затылок. Косточки цыпленка громко похрустывали на ее зубах. Королева макала зажаренные кусочки в терпкий соус и, немного пожевав, проглатывала, облизывая пальцы в жирных соусных потеках. Карл, глянув на нее, поморщился.

«Неужели она не понимает, как на нее противно смотреть?» – подумал он.

А королева, по-своему истолковав внимание короля, одарила его лоснящейся улыбкой.

Рассеянный взгляд Карла блуждал по ярко освещенному факелами и свечами в шандалах, залу. С балкона, где сидели музыканты, доносилась музыка, внизу, игриво поглядывая друг на друга, танцевали пары. А что там? Карл устремил взгляд в самый дальний угол. Там был накрыт стол для камеристок и мелкой придворной челяди.

Вдоль всего стола расположились женщины, а у края столпилось много мужчин. Они смеялись, кланялись какой-то даме, всячески стараясь обратить ее внимание на себя. Карлу удалось рассмотреть вызывавшую такой ажиотаж даму. Он жестом подозвал красивого и беспечного барона Люзиньяна. Тот зашел за спинку кресла, и, склонившись, сказал:

- Слушаю, ваше величество!
- Кто это там такая? – мотнув подбородком, спросил Карл.
- О, сир, - это потрясающая разум и сердце шлюха, это лакомый кусочек, отведав которого хочется еще и еще. Это Аньес Сорель. Даже пресыщенные римские прелаты находят ее необыкновенно искусной в любви.
- Я хочу подойти к ней поближе.

Карл оперся на руку Люзиньяна и, не спеша, останавливаясь, чтобы бросить, кому следует милостивую фразу, подошел к женщине, привлекшей его внимание.

В золотом отсвете свечей перед ним предстала белокурая, синеглазая красавица в темно-фиолетовом, расшитом сверкающей тесьмой, платье. Смелое декольте обнажало восхитительную грудь с жемчужной каплей, спускавшейся на золотой цепочке в волнующую ложбинку.

Избавившись на некоторое время от чересчур назойливых кавалеров, она, ловко облизывая губы языком, ела цыпленка, обмакивая его кусочки в острую приправу. И тут Карл поймал себя на мысли, что необыкновенно приятно смотреть, как она ест, и неожиданно ощутил желание припасть губами к ее тонкой кисти, чтобы слизнуть своевольную струйку красного соуса.

Видимо, красавица почувствовала, что кто-то на нее смотрит. Она подняла глаза, которые, встретившись с взглядом короля, мгновенно озарились искрометным блеском, а на губах ее заиграла полунасмешливая кокетливая улыбка. Карл смутился и отошел.

Спустя несколько дней, покидая гостеприимный замок Рене д`Анжу, король приказал девицу Аньес Сорель перевести из свиты Изабель де Лоррэн в свиту королевы Мари.

Карл был опьянен, околдован этой женщиной. Он ни на минуту не хотел расставаться с ней. Он дарил ей драгоценности, наряды, замки, земли… Вскоре при дворе поняли, что во Франции появилась новая «королева» – Аньес Сорель.

И вот теперь епископ Базэн требует, чтобы Карл изгнал свою возлюбленную, чтобы он вынул из груди свое сердце и спокойно продолжал жить дальше. «Да как он смеет?!!»

Король Карл VII был по характеру спокойным, уравновешенным и умел не поддаваться гневу, но тут он не выдержал. С горящими яростью глазами, тяжело дыша, король произнес:

- Если вы дорожите нашей дружбой, вы никогда более не начнете подобного разговора! – и, стукнув кулаком по столу, дал понять, что аудиенция окончена.

Обескураженный епископ вышел, а Карл долго стоял, глядя в одну точку.


ГЛАВА ВТОРАЯ

Солнечные лучи, бесцеремонно нарушив придворный этикет, пробились сквозь небольшой просвет между портьерами и коснулись закрытых век королевы Мари. Она проснулась, но открывать глаза не захотела.

«Какой сегодня день? Ясный?.. А впрочем, какое это теперь имеет значение? Сейчас войдет камеристка, раздвинет шторы, почтительно приблизится к постели и скажет: «Доброе утро, ваше величество!»

Эти мысли вызвали нестерпимую боль и обиду в сердце одинокой королевы. Да королева ли она?.. Карл VII, насколько только возможно, удалил ее от себя. Окруженная небольшой свитой она печально проводила дни на своей, далеко не лучшей, половине замка. А королевские почести принимала любовница ее мужа, ненавистная Сорель.

Мари открыла глаза. О, если бы весь ужас ее положения был бы только сном!

С утренним приветствием вошла старшая камеристка, подала отороченный мехом халат, помогла встать с высокой кровати. Безразличная ко всему королева села в кресло, предоставив камеристкам расчесывать свои волосы.

«А ведь я тоже белокурая», - подумала Мари.

Она знаком приказала поднести большое зеркало. Молоденькие, хорошенькие камеристки живо исполнили ее желание. Королева взглянула на себя.

«Боже! Неужели это я?!»

Обрюзгшее лицо сорокалетней женщины, с морщинами у глаз и глубокими носогубными складками глянуло на нее с холодной зеркальной поверхности.

«А волосы?! Неужели эти тусклые, наполовину седые, тонкие пряди можно назвать волосами?..»

Мари с непроизвольным ужасом отмахнулась от своего отражения и, едва сдерживая слезы, произнесла:

- Оставьте меня!

Камеристки, поклонившись, бесшумно покинули комнату.

Отрешенно глядя в окно, королева долго сидела в кресле, потом взяла лежавшее на столе зеркало и еще раз внимательно посмотрела на себя.

«Ну хоть что-то же осталось от былой красоты?!»

Королева Мари, как почти каждая женщина, находилась в приятном заблуждении относительно своей внешности. Но, увы, она никогда не была красива. Хотя, несомненно, в молодости обладала некоторой привлекательностью: мягкие русые волосы, светло-карие глаза, бархатистые румяные щечки, тонкая талия, сверкающие белизной зубы.

Их было три сестры: старшая Бланш, средняя Мари и младшая Клод, - все уже невесты. Отец, герцог д`Анжу, был всецело занят поиском знатных и богатых женихов. По обрывкам разговоров герцога со своей супругой девушки догадались, что к одной из них будет свататься сам дофин. Что скрывать? Каждая мечтала иметь мужем будущего короля, однако, поразмыслив, Мари и Клод попеременно грустно вздыхали: «Без сомнения, в супруги дофину предназначается старшая из них, Бланш!»

Однажды прохладным весенним вечером они сидели у камина и занимались вышиванием. В комнату быстрым шагом вошла их мать, герцогиня Маргёрит. Ничего не объясняя, она срывающимся от волнения голосом, отправила их переодеваться в выходные платья. Потом лично оглядела каждую, а на шею Бланш надела фамильное колье из крупных изумрудов. Тут сестры догадались: не иначе приехал сам дофин или его доверенное лицо.

Девушки вошли в зал, где сидели двое незнакомых мужчин. Один, лет сорока, а другой, совсем молоденький, дофин Карл. Отец с гордостью представил своих дочерей, особо указав на старшую, в приданое за которой отходили самые обширные владения. Но взгляд дофина остановился на Мари. Впрочем, это было не удивительно. Бланш и Клод – копии герцога были, попросту говоря, очень некрасивы: тяжелые подбородки, близко посаженые глаза, тонкие бледные губы, слишком крупные для женских лиц носы. На их фоне Мари выглядела почти красавицей, хотя и ее фамильный нос оставлял желать лучшего.

Мари, в свою очередь, тоже украдкой рассматривала дофина. Среднего роста, стройный, темноволосый, с мягкими чертами лица он показался ей чрезвычайно милым. В Карле чувствовалось то, чего нельзя ни купить, ни приобрести со временем – врожденное благородство, которое впрочем, не мешало многим королям совершать бесчестные, с точки зрения потомков, поступки. Но каждому свое: одним находить смелость и силы совершать, продиктованное необходимостью, а другим, по прошествии веков, осуждать.

На мгновение их взгляды встретились, но, точно испугавшись друг друга, они поспешно отвели глаза.

В 1422 году девятнадцатилетний дофин Карл стал королем Карлом VII, и в том же году он обвенчался с восемнадцатилетней Мари д`Анжу. И, вероятно, по иронии судьбы именно в 1422 году родилась Аньес Сорель.

Страна находилась в тяжелейшем положении: драматическое коронование Карла в Реймсе, война с Англией, смуты феодалов… И все трудности Мари старалась разделить со своим супругом. Через год после бракосочетания она подарила Франции наследника, дофина Луи. Мари не сомневалась, что Карл любил ее. Сколько раз во время официальных приемов он незаметно для других пожимал ей руку, ласково поглядывал на нее своими усталыми глазами. Да, королю Карлу VII приходилось быть и воином, и тонким политиком, проводить ночи в военных палатках, вести хитроумные переговоры, преследуя только одну цель – благо Франции.

Увы! Столь частые отлучки не служили укреплению домашнего очага. Королева, стоя на зубчатой стене замка, привыкла провожать своего супруга, а он привык, оглянувшись в последний раз, увидеть развивающуюся на ветру ее белую накидку. Так было двадцать два года.

Нет, конечно же, Мари не обольщалась, что все эти годы он был ей верен. Но запомнила навсегда, каким ударом оказалась для нее его первая измена, о которой она узнала. Слезы, упреки… Однако старшие дамы сумели ее успокоить: «Все мужчины таковы и венценосные – не исключение. Главное, чтобы подобные связи не были продолжительными, короткие увлечения не опасны для супружеской жизни». И все бы шло своим чередом, если бы… Если бы во время очередного перемирия с Англией король не приметил Аньес Сорель. И усталый, всегда несколько меланхоличный Карл из сорокалетнего мужчины превратился в юношу со сверкающими глазами и ловкими движениями.

Так ли уж виноват Карл, если любовь пришла к нему лишь в сорок один год?.. Так ли уж виновата Аньес, если судьба свела ее с тем, для кого она стала единственной на свете?..

Да и королева Мари виновата ли в том, что ненавидела до боли в висках, до жжения в желудке, до спазмов сердца свою бывшую камеристку, а ныне метрессу мужа?..

Аньес унизила ее, отняла супруга и околдовала его до такой степени, что он изгнал сына из-за непочтения оказанного тем его любовнице. Король променял наследника на девку.

От таких мыслей королеве стало совсем плохо. Почувствовав стеснение в груди, Мари поднялась с кресла, подошла к окну, открыла его и вдохнула свежий воздух. И вот так она живет почти пять лет. Принудив себя к внешнему спокойствию, королева позвала старшую камеристку.

Неспешной походкой в комнату вошла наперсница всей ее королевской жизни графиня Берта де Ла Марш. Графиня обожала королеву и жила только ее интересами. Рано овдовев, Берта не вышла второй раз замуж. Она не обладала значительным состоянием и как женщина была совершенно бесцветна. Все заботы королевы графиня воспринимала как свои и точно так же ненавидела златокудрую Аньес. Взглянув на королеву, она тотчас все поняла.

- Опять ваше величество расстроены…
- Ах, Берта, я устала от унижений и все жду, когда же, наконец, наступит предел моим страданиям, и я умру. Но смерть обходит меня. Кто я? Ни королева, ни супруга, ни мать.

Графиня зло поджала губы, схватила платье, лежавшее на кровати, и насильно принялась одевать Мари.

- Нет, ваше величество, вы были, есть и будете королевой! Вы! И никакая другая!
- Но Берта, я не существую для него. Он не видит меня. Эти официальные церемонии, где необходимо мое присутствие, забирают последние силы. Я более не в состоянии смотреть, как они переглядываются, улыбаются… – содрогаясь от рыданий, королева упала на кровать. – Ненавижу, ненавижу ее! Клянусь, я готова убить эту тварь и насладиться ее предсмертными судорогами!

Графиня тихонько подсела на кровать и, склонившись к королеве, прошептала:

- Ваше величество сейчас сказали то, о чем я все время думаю, но опасаюсь произнести вслух.

Мари вскинула голову и встретилась с пристальным взглядом Берты. Дрожащим голосом она спросила:

- Ты полагаешь, это возможно?
- Почему бы нет?
- Но ведь могут узнать.
- А могут, и нет!

Мари прикусила губу и задумалась.

- Однако, кто же это сделает? – спросила наконец, выделив голосом «это».
- Я!!!

Глаза Мари округлились, брови взлетели вверх.

- Ты, Берта?!
- Да, я!
- Но…
- Здесь ни к чему лишние свидетели.
- Но как же ты… сможешь?
- О, я смогу, мадам, в этом не сомневайтесь. Я смогу, потому что ненавижу ее за эти сверкающие волосы, пальцы графини зашевелились, точно она уже ухватила Аньес за них,  за эти сладострастные губы, наглую белую грудь, за то, что все мужчины сходят по ней с ума, за то, что она смертельно оскорбила мою королеву и дофина Луи, которого я люблю как родного сына. Пока она рожает королю одних дочерей, но что будет, если родится мальчик? Останется ли наш дорогой Луи дофином?

Королева в ужасе замахала руками.

- Довольно, довольно! Я не могу более этого слушать. Это чудовищно!
- Мадам, мы должны решиться, мы должны уничтожить проклятую потаскушку.
- Ты права, Берта! Я согласна, - обреченным голосом ответила королева.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Лошский замок опустел. Все замерло в нем до тех пор, пока ни раздадутся вновь у крепостной стены звуки рогов, возвещающих о прибытии короля и его рыцарей.

После безуспешной беседы с королем епископ Базэн решил вынудить саму мадемуазель Сорель покинуть двор. Подобно тени приблизился он к ее покоям и очень удивился, не встретив ни стражников, ни камеристок, только издалека доносился женский голос, певший какую-то провансальскую балладу. Базэн миновал прихожую и очутился в небольшой зале. На кресле, у камина, поставив одну ножку на скамеечку, с лютней на коленях сидела Аньес. Ее волосы, освещенные, искрящимся пламенем, казались чисто золотыми.

Заметив епископа, она не выразила удивления и приветливо кивнула ему головой. Базэн на цыпочках прошел к стулу и осторожно опустился на самый краешек. Он не дышал, он боялся спугнуть сладкоголосое чудо…

«Как она прекрасна! Именно сейчас, когда лицо ее лишено надменности, язвительная ироничная усмешка не искривляет прелестные губы… а глаза  это бездонно-синие небеса… это глаза ангела…»

Перебирая струны изящными пальцами, Аньес пела о любви.

«О чем она сейчас думает? – пытался догадаться Базэн.  Вспоминает свои прежние похождения, мечтает о новых?»

Но, отложив лютню, Аньес прервала пение, чуть насмешливо взглянула на епископа и, нарочито обречено вздохнув, сказала:

- Я готова, святой отец.
- Что? – вздрогнул воспаривший было Базэн.

Аньес повторила:

- Я готова выслушать ваши нарекания. Вы же пришли не для того, чтобы пожелать мне спокойной ночи.

Растерянный взгляд Базэна заметался из стороны в сторону, но он быстро нашелся:

- Я хотел поговорить о вашем даре Лошскому собору – статуэтке св. Мадлен.
- О, это очень важно. Я надеюсь, что она защитит меня от всех врагов, - ответила Аньес.
- У вас есть враги?! – забыв обо всем на свете, искренне удивился епископ.

Мадемуазель Сорель невесело усмехнулась.

- Больше, чем вы думаете.
- Но кто?
- Вы, например.
- Я?! – услышав свой возглас как бы со стороны, Базэн почувствовал, что в его борьбе между ненавистью и неожиданно вспыхнувшей, вернее, скрыто дремавшей в его сердце любовью к Аньес побеждает последняя.
- Ну да! – подтвердила мадемуазель Сорель. – Вы же терпеть не можете меня!
- Нет, нет, вы ошибаетесь! – горячо воскликнул Базэн. – Я – друг!

Епископу самому не верилось, что он произносит подобные слова.

- Я была бы очень рада этому. Хотя иметь таких врагов, как у меня, может позволить себе далеко не каждая женщина.
- Простите, сударыня, но порой кажется, что вы намеренно увеличиваете число своих недоброжелателей…
- Можете не продолжать. Я понимаю, что вы хотите сказать. Мои слишком длинные шлейфы, какие имеют право носить только самые знатные дамы, мои откровенные декольте, дорогие украшения, надменный взгляд, уверенность в себе… Ах, ваше преосвященство, я – женщина, входящая в клетку с дикими животными. Если они почувствуют, что их боятся, они разорвут на части. А мне, поверьте, иногда бывает так страшно.

Епископ был поражен.

«И это говорить всесильная фаворитка», - подумал он, но, вспомнив, для чего сам пришел сюда, согласился с нею.

Ему стало нестерпимо стыдно перед этой хрупкой, беззащитной женщиной. И он хотел погубить этот нежный цветок?! Епископ вздрогнул, неожиданно ощутив ту пустоту, в которой окажется, если лишится возможности видеть Аньес.

- Сударыня, - дрожащим от волнения голосом произнес он, - я понимаю ваше недоверие ко мне, но прошу вас, поверьте! Клянусь: ни один волосок не упадет с вашей головы, пока я буду жив!
- Спасибо, – улыбнулась Аньес. – Я доверюсь вам. А если ошибусь, то, что ж…

Она замолчала, но глаза Базэна лучились такой святой искренностью, преданностью и желанием, чтобы ему поверили, что она не выдержала и добавила:

- Вы победили, ваше преосвященство, я верю вам!


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

На высокой крепостной стене, окруженной глубоким рвом с водой, стоял, облокотившись о каменный выступ, молодой человек лет двадцати шести. Он смотрел вдаль и о чем-то напряженно думал. Лицо его было бы не лишено приятности, если бы не слишком большой мясистый нос, который своею величиной сразу же приковывал внимание, и уже миндалевидные темно-карие глаза и красиво очерченный рот оставались незамеченными.

Непостоянный апрель нагнал на солнце тучи, пошел мелкий дождь. Но даже он не смог вывести из задумчивости молодого мужчину. Разыскавшему его пажу пришлось дважды окликнуть того, чтобы вывести из задумчивости.

- Ваше высочество! Ваше высочество, письмо от королевы!

Луи недовольно поморщился. Опять мать прислало многословное послание, в котором подробно будет повествовать о переносимых ею унижениях, о проклятой Аньес, околдовавшей отца, о том, что она самая несчастная королева на свете. Можно подумать, что он – самый счастливый принц.

Луи взял послание и стал медленно спускаться по лестнице. Дофин был среднего роста, но сильно сутулился, отчего казался ниже, чем был на самом деле. Тихо ступая в мягких длинноносых туфлях, Луи шел по узким замковым лестницам, бесконечным коридорам. Он любил этот замок, несмотря на то, что жил в нем не по доброй воле. Печальный Плесси ле Тур отвечал его душевному состоянию. Холодные, покрытые мхом, серые стены уютно окружали его. За ними он чувствовал себя в относительной безопасности, хотя угроза его жизни могла притаиться где угодно и в каком угодно обличии.

В последнем своем письме королева Мари высказала сводящее ее с ума предположение: «Хвала Богу, что шлюха рожает одних девчонок, но что будет, если родится мальчик?! Потерявший разум король вполне может пожелать отдать корону сыну этой потаскухи!.. Луи, он способен на все! – кричала каждая буква письма. – Он безумен, как и его отец Карл VI».

Луи и сам уже давно опасался появления на свет внебрачного сына короля. «Для начала король прикажет избавиться от меня, потом от матери, как не способной более родить нового наследника престола. Заключит ее в монастырь, а затем либо разведется с ней, либо отправит на тот свет. Отец стал королем в девятнадцать. Мне уже двадцать шесть, я успел овдоветь, а достиг только одного – опалы».

Внешне Луи был уравновешенным, даже медлительным, но в мыслях не знал покоя. Дофин размышлял об укреплении королевской власти, прекращении феодальных распрей, объединении Франции вокруг трона, а сам даже не смел появляться при дворе.

И потому неудивительно, что он был отравлен ненавистью, был болен ею. Он ненавидел Аньес, из-за которой его, наследника престола, король изгнал как собаку.

В тот роковой вечер английские рыцари прибыли для обсуждения условия очередного перемирия. В тронном зале ожидали выхода Карла VII и представителей королевского дома. В этой сложной процессии каждый занимал свое строго определенное место. Дофин с тогда еще здравствующей супругой Маргёрит должны были идти вслед за королем. Но неожиданно перед ними в ярко-красном платье, с накинутой на плечи горностаевой мантией возникла Аньес Сорель, которая явно намеривалась выйти сразу же после короля. Весь королевский дом пришел в замешательство. «Как?! Наследник престола будет идти за королевской метрессой?!»

Такая наглость ошеломила Луи. Но, услышав за своей спиной перешептывания родственников и их злорадные смешки, он оттолкнул Сорель и громко сказал:

- Королеве подстилок первенство принадлежит только в кровати!

На эти слова обернулся сам король. Он вопрошающе взглянул на покрасневшее лицо Аньес, на ее сузившиеся от гнева глаза.

- Но вам никогда не оказаться в ней! – вызывающе ответила она. И с презрительной улыбкой добавила: - Несмотря на все ваши старания!

Гнев, охвативший Луи, был настолько силен, что возмутившаяся кровь, ища выхода, наполнила его глаза, окрасив их огненно-алым цветом.

Ответ дофина был звонок и краток. Он размахнулся и дал пощечину любовнице отца. На нежной щеке Аньес расцвела пунцовая гвоздика позора.

Карл непроизвольно сжал кулаки, сделал шаг к сыну, но, взяв себя в руки, сказал:

- Сударь, ваше присутствие при дворе более неуместно. Я считаю, что лучшим местом пребывания для вас будет замок Плесси ле Тур.

И вот уже почти четыре года он здесь.

Луи вошел в полутемный зал, сел в кресло. Он чувствовал себя усталым, хотя все его дни проходили в безделье. Он не особо увлекался женщинами, не любил пышных празднеств, только охота скрашивала его досуг. Но сколько же можно охотиться? В окрестных лесах и дичи уже, наверное, не осталось.

Луи хотел вскрыть послание матери, но передумал: бросил его на стол, вытянул ноги и закрыл глаза.

Чьи-то осторожные шаги нарушили его дремотное оцепенение. Дофин догадался, что это Койктье, его врач и единственный человек, которому он немного доверял.

- Ваше высочество чем-то сегодня недовольны? А, понимаю, письмо от королевы, - взглянув на стол и почтительно кланяясь, проговорил Койктье.

Луи резко выпрямился в кресле и зло пробормотал:

- Я недоволен сегодня, как был недоволен вчера и буду недоволен завтра!

Негодование согнало его с кресла. Вскочив, дофин заметался по залу.

- Послушай, Койктье, сколько же мне ждать? Звезды указывают, что я буду королем, но когда?! – и, приблизившись к нему, произнес шепотом: - Кажется, от меня хотят избавиться. Я уже четыре года вдовец, почему же мне не ищут невесту? Да потому, что король и его потаскуха боятся, что у дофина родится сын, наследник!!

Койктье понимающе закивал. У него тоже имелись свои планы. Быть лекарем самого короля или опального дофина; давать советы королю или готовить успокаивающие настои из трав для мучимого гневом принца?..

Койктье был на десять лет старше Луи. Он любил изысканную одежду, подчеркивающую его стройную фигуру, любил красивых женщин и мечтал стать всемогущим фаворитом будущего короля Людовика XI.

- Ваше высочество, - приятным голосом начал лекарь, - мне думается, что мы сможем найти выход. Вся знать Франции с надеждой смотрит на вас. Дерзкое поведение любовницы короля вызывает всеобщее недовольство.

Луи раздраженно махнул рукой.

- Что я могу сделать? Я – запертый, как узник. Что?..
- А вам ничего и не надо делать. Для этого есть другие.

Дофин внимательно посмотрел в глаза лекаря. Воцарилось молчание. Койктье сказал то, о чем в бессонные ночи думал сын французского короля. Но он был чрезвычайно осторожен, он боялся! Заговор – невидимая нить, опутывающая всех участников, и если один из них сделает неверный шаг и попадет в руки врага, то, не выдержав пыток, а в мастерстве королевских палачей Луи не сомневался, он укажет на главных действующих лиц.

- А что же от меня требуется? – иронично улыбаясь, поинтересовался Луи.
- Да ничего особенного. Просто выразить согласие.

Мысли бешеным вихрем закружились в голове дофина. Самая смелая из них кричала ему: «Да! Да! Или ты, или она!» Но другая, осторожная, нашептывала: «А друг ли тебе Койктье? А может, он подослан королем? Едва ты дашь свое согласие, как появится стража, и тебя обвинят в злостном умысле покушения на жизнь королевской любимицы!»

Луи опять пристально посмотрел на Койктье. Что таилось за этими темными красивыми глазами, преданность или предательство?

Койктье прекрасно знал, о чем столь напряженно думал дофин.

«Что ж, - в свою очередь размышлял лекарь, - тут думай, не думай, а рискнуть придется».

Пауза стала затягиваться, как петля на шее. Луи хлопнул в ладони и приказал появившемуся пажу подбросить дров в камин, хотя самому было жарко от необходимости принять решение.

- Завтра я хочу поохотиться, - сказал он Койктье.
- Судя по сегодняшнему затянувшемуся дождю, погода не обещает быть хорошей.
- Все равно…

Луи сел в кресло и знаком пригласил сесть Койктье. Лицо лекаря выражало абсолютное спокойствие. Он не сомневался, что дофин все равно вернется к его предложению, весьма заманчивому для опального принца. Сколько бы тот не говорил об охоте, погоде… Прошел час, Луи не отпускал Койктье, продолжая болтать о пустяках. И вдруг, как бы невзначай, подбросил вопрос:

- А тебе, какая выгода?
- Каждый служит своему господину, - последовал ответ.

Эти двое понимали друг друга без лишних слов, чтобы никому, если их подслушивают, не удалось догадаться по отдельным, случайно оброненным фразам, что речь идет об убийстве.

- И какое же средство ты предлагаешь для травли крыс? – спросил Луи.
- Самое простое – яд! – наклонившись вперед, шепнул лекарь.

За окном смеркалось, яркие отблески пламени вырисовывали на стене два силуэта.

- И что ж, это сделаешь ты?
- Как можно! Лекарь опального принца – опальный лекарь. Он не может появиться при дворе, не вызвав подозрений.

Их пронизывающие друг друга взгляды встретились.

- Есть люди… - продолжал Койктье.
- Много людей – много свидетелей.
- Поверьте моему опыту, я безошибочно выберу исполнителя.
- Однако уже поздно, - неожиданно прервал разговор Луи, - а я хочу перед сном подышать свежим воздухом. До свиданья, Койктье.

Луи встал, потянулся и, позевывая, произнес:

- Хотя я не удивлюсь, если кто-то покончит с этой тварью. Вся знать Франции ненавидит ее. – И уже дойдя до двери, добавил: - Да! После казни барона де Карнак его замок остался без владельца. Напомни мне, мы поговорим как-нибудь об этом.

Койктье лишний раз подивился способности дофина уходить от прямого, казалось, неизбежного ответа. Он дал свое согласие, не сказав ни слова. Хитер! Острожен! Лиса!


ГЛАВА ПЯТАЯ

Во время завтрака архиепископу парижскому доложили, что прибыл гонец с посланием от самого папы римского.

Холеными белоснежными руками архиепископ сорвал печать и углубился в чтение. Через несколько минут лицо его стало багровым.

Надо отдать должное: папы римские всегда отличались умением писать хулительные письма – это их конек. Архиепископа сразил поток обвинений, приправленный отборной бранью его святейшества. Он явственно почувствовал, как удобное теплое архиепископское кресло закачалось под ним. О продолжении завтрака не могло быть и речи.

- Немедленно позвать аббата Тюаль! – почти вскричал он.

Аббат Тюаль, негласный советник архиепископа, не заставил себя ждать.

- Я получил письмо от папы, - с тревогой в голосе сообщил ему архиепископ. – По мнению его святейшества, вся Франция погрязла в ереси, а я преспокойно наблюдаю, как огненная пасть сатаны заглатывает христианнейшее королевство. О, господи, что же мне делать?

Архиепископ расстроился не на шутку.

- Еще его святейшество пишет, - продолжал он, - что французская церковь устранилась от своей главной обязанности – служить Господу и наставлять заблудших на путь истинный; что вместо церкви душами добрейших французов, - архиепископ оглянулся, понизил голос и произнес: - завладела пособница Люцифера Аньес Сорель!

Маленькие, серенькие глазки аббата Тюаль понимающе заморгали.

- Папа возмущен, что в королевской часовне лику пресвятой девы с младенцем приданы черты любовницы короля. Ах, как это неприятно! Ужасно неприятно! – беспрестанно повторял архиепископ. – А ведь я предупреждал его величество, что так выставлять напоказ свои отношения с … - он затруднился в выборе слова, - с … женщиной, - непозволительно. Это вызывает недовольство у знати, у народа, и вот теперь дошло до папы. И в каком положении в результате всего оказался я?! Нет, нет – это ужасно! Что теперь делать?

Аббат Тюаль усиленно потирал свой острый подбородок.

- Смею полагать, ваше высокопреосвященство, вновь обращаться к королю – бесполезно.
- Ты думаешь, что он отмахнется от послания самого папы?
- Я в этом уверен. Епископ Базэн многократно пытался уговорить его отправить подальше от двора мадемуазель Сорель, но всякий раз король ему самому указывал на дверь. Он околдован этой женщиной.
- Господи, вразуми, как же быть?! Я не хочу навлечь на себя недовольство короля и не хочу вызывать гнев папы. Король развлекается, а его архиепископ должен выпутываться.

Его высокопреосвященство, позабыв о своем пышном сане, забегал по комнате, что при его тучности и важности было весьма забавно.

Натерев себе подбородок до огненно-красного цвета, аббат Тюаль многозначительно поднял палец и произнес с почтением:

- Кардинал дю Берри!
- Кардинал дю Берри?! – с ужасом в голосе повторил архиепископ.
- Да! Только он поможет вам выйти из создавшегося положения и в то же время остаться как бы в стороне.
- Но он сейчас в Тулузе.
- Совершенно верно, и после его отъезда на юге Франции не останется ни одного еретика. Вы сейчас же должны ему написать.

Аббат Тюаль сел за стол, взял перо и замер в ожидании. Архиепископ не без колебания, наконец, произнес: «Кардиналу дю Берри!»

При звуке этого имени содрогалось не одно сердце. За спиной кардинала пылали костры, раздавались нечеловеческие стоны из пыточных подземелий. Жертве, побывавшей в руках его преосвященства, адские мучения, которыми пугала церковь, покажутся детской забавой. Его побаивались и славные рыцари, и прекрасные дамы, и сами слуги Господни.

Продиктовав письмо, архиепископ большим платком вытер мокрое от пота лицо. Он был любитель пожить всласть и не жаловал святую инквизицию.

- Но король будет защищать ее, - учащенно дыша, проговорил его высокопреосвященство.
- Один он ничего не сделает. А его никто не поддержит. Тем более если за дело возьмется сам кардинал дю Берри.
- Все-таки, может быть, придумать что-нибудь другое? – неуверенно спросил архиепископ.
- Ваше высокопреосвященство, ваша совесть чиста королем, вы предупреждали его, вы сделали все, что могли.
- Ах, как это все же неприятно, - в задумчивости повторял архиепископ. – Но, в конце концов, для меня – это, действительно, единственный выход.

Он протянул аббату руку для поцелуя, перекрестил его и отправил. А сам, покачивая головой и бормоча о неприятностях, продолжил завтракать.


ГЛАВА ШЕСТАЯ

В небрежно накинутом на плече халате, отороченном мехом соболя, Аньес расхаживала по комнате, рассматривая разложенные повсюду образцы тканей. Выбрала один, приложила к себе, подошла к зеркалу и улыбнулась. «Да, такого зеркала не имеет даже королева».

Огромное зеркало венецианской работы, оправленное в позолоченную раму, отражало кокетливую золотоволосую двадцативосьмилетнюю женщину.

Аньес с наслаждением рассматривала себя. Распахнула халат и вдруг легкая тень недовольства скользнула по ее лицу.

«Увы, роды не красят женскую фигуру!» На животе появились дряблые складки, великолепная грудь, не поддерживаемая корсажем, выглядела не очень привлекательно.

Аньес глубоко вздохнула, запахнула полы халата, подняла брошенный на ковер образец и вновь приложила к себе.

«Нет, все-таки я еще очень красива. Иначе король меня бы разлюбил».

Она подбежала к пестрой груде шелка, наваленной на кровать, запустила в нее руки и стала, играясь, ворошить шуршащую, переливающуюся массу.

«А он любит, любит. Он окружает меня необыкновенной роскошью, вызывающей зависть у самых знатных дам, дарит редкостные по красоте драгоценности… - и вдруг, словно опомнившись, провела рукой по лбу. – Да что это я? Что за глупые сомнения? Король мой - навсегда!»

Она позвала служанку и спросила:

- Мсье Лекёр пришел?
- Он дожидается позволения войти, госпожа.
- Пусть войдет!
- Рад видеть мою королеву в полном здравии, - низко кланяясь, произнес вошедший купец и судовладелец Жак Лекёр.
- И я очень рада. Имея столько врагов, надо благодарить Господа Бога за каждый прожитый день.

Лекёр с легким удивлением взглянул на нее.

- Чего опасается моя королева? У нее столько верных…
- И неверных, - вставила Аньес.
- … слуг, - еще более недоумевая, все же закончил фразу купец и, подойдя ближе, сочувственно спросил:
- Что-то случилось?
- Пока ничего.

Он нравился ей. Он был сильный. Его смуглое от загара лицо пересекал почти свежий шрам, недавно полученный в сражении с пиратами. А какие шелка и украшения привез он ей из Египта!

Будучи очень богатым, Жак Лекёр редко отправлялся в плавание на своих судах, у него было и без того много дел, но в этот раз ему взбрело желание самому привезти что-нибудь необычное для своей королевы.

Забыв о времени, они смотрели друг на друга. Аньес хотелось прижаться к нему, ощутить его сильное тело, но она знала, если только это произойдет, то объятия будут слишком крепкими. Красавица уже давно догадалась, что Жак Лекёр любит ее. И для него не было тайной нежное внимание к нему фаворитки короля. Пытаясь властвовать над чувствами, они подшучивали над своей обоюдной симпатией. Однако все чаще наступали такие минуты, когда, позабыв обо всем на свете, они готовы были броситься друг другу в объятия, но в последний миг какая-то сила удерживала их. У Аньес это был страх. Если она оступится: вся придворная свора набросится на нее, а Карл уже не станет ее защищать. У Жака – это было почтение к королю и тоже страх: потерять свое блестящее положение первого купца королевства.

Вот и на этот раз они усилием воли отвели друг от друга глаза, одновременно подумав: «Если это повторится опять, я больше не смогу сдержаться!»

- Грусть не идет королеве, - продолжив разговор, сказал Лекёр, - и потому я хочу ее порадовать.

Он открыл небольшую шкатулку, и перед Аньес засверкал разноцветными огоньками бриллиантовый убор.

- Только в таких украшениях должна быть красавица королева на турнире, устраиваемом в ее честь.

Не спрашивая о цене, Аньес небрежно произнесла:

- Да, мне нравится, я покупаю.

Купец Лекёр и не сомневался, что король купит для своей обожаемой возлюбленной все, даже если ему придется для этого продать свою корону.

Жак Лекёр откланялся и с вздохом сожаления покинул мадемуазель Сорель.

Аньес же приступила к многотрудным обязанностям красивой женщины. Ей принесли несколько пар туфель, которые надо было перемерить и безошибочно выбрать наиболее подходящие к ее будущему наряду.

Пришла портниха. Аньес никак не могла подобрать фасон для нежно-голубого шелка. Швея спокойно пережидала мудрствования фаворитки. Все равно все сведется к огромному декольте, шокирующему знать и вызывающему недовольство у народа.

Покончив с делами, Аньес с помощью камеристок стала одеваться для верховой прогулки с королем, во время которой сопровождающие их знатные дамы и кавалеры будут кланяться мадемуазель Сорель так низко, словно она – их законная королева.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ

После разговора с Аньес и своего обещания защищать ее, епископу Базэну повсюду стали мерещиться враги. Весь свой острый ум он обратил на их розыск. Базэн стал прислушиваться к разговорам придворных, которые, зная о его неприязни к метрессе, не скрываясь, желали ей всяческих напастей. Епископ подкупал слуг, перехватывал почту, неожиданно появлялся на кухне и заставлял поваров снимать пробу с блюд, приготовленных для королевского стола. Он стал мрачен и подозрителен. Особенно его беспокоил предстоящий турнир и по его окончании пышный бал. Среди множества людей легко затеряться недругу, поэтому Базэн решил, что ему надо быть поближе к Аньес, но выполнить это было не просто, особенно во время танцев. Он погрузился в раздумье и  нашел выход.

За день до начала турнира епископ объявил, что едет в монастырь Мон-Сен-Мишель. Под вечер из королевского замка без свиты, ибо приснившийся ему святой Мишель пожелал, чтобы всю дорогу он проделал в полном одиночестве, выехал епископ Базэн.

Выехав в одни ворота, некоторое время спустя Базэн въехал в другие, но в седле уже сидел стройный, темноволосый мужчина, приятной наружности, одетый в неброское, но добротное платье. Он остановился у постоялого двора, спешился, огляделся, собрался с духом и вошел. В полутемном помещении со спертым, тяжелым воздухом за грязными столами сидели пьяные мужчины в обнимку с непотребными девицами. Базэн нахмурился. К нему подскочил хозяин и, подобострастно поклонившись, спросил:

- Что желает господин?
- Комнату.
- Прошу вас!

Хозяин снял со стены факел и, опять поклонившись, жестом предложил Базэну следовать за ним. Они поднялись по деревянной лестнице на второй этаж и вошли в небольшую комнатку. Епископ тут же отослал хозяина и остался один.

Да, нелегкую задачу взял он на себя. Он так давно сменил светскую одежду на рясу, что теперь ему было как-то неловко. Ноги, обтянутые штанами, казались голыми, узкие рукава стесняли движение, но он остался тверд в своем решении и, помолившись, лег спать.

Утром с отвращением позавтракав в мерзком трактире, Базэн пошел в сторону королевского замка, рядом с которым на большом поле, должен был состояться рыцарский турнир. Еще издали он увидел разукрашенную знаменами, гирляндами цветов, обтянутую синей и белой тканью, королевскую ложу. Неподалеку от трибун для горожан раскинулся лагерь из пестрых шатров рыцарей – участников турнира. Рыцари примеряли латы, до блеска натертые оруженосцами, разминались с мечами, метали копья.

Епископ напоминал себе ребенка сбежавшего от строгого учителя, от самого себя. Он вдруг ощутил небывалую свободу. Он мог все! Напиться до пьяна, обнимать, сидя на трибуне, веселую девицу, до драки спорить с соседом, танцевать, выделывая фортели, а ночью завалиться спать с приглянувшейся красоткой на сено, приготовленное для рыцарских коней.

«А может, и впрямь навсегда остаться здесь и жить просто и даже, судя по довольным физиономиям горожан, радостно? – посетила Базэна странная смутная мысль, на которую он, усмехнувшись, ответил: - Это возможно, но при условии, что, сменив одежду и имя, я сумею забыть все, что знал, перестану мучиться неразрешимыми вопросами и не буду более стремиться к познанию… но тогда зачем жить?..»

Размышляя таким образом, епископ приблизился к трибунам, которые уже начали заполняться зрителями, желающими занять самые лучшие места. Базэн выбрал для себя скамью, с которой отлично была видна королевская ложа. До начала турнира оставалось еще предостаточно времени, и от нечего делать Базэн стал прислушиваться к разговорам соседей, украдкой рассматривая их, как ему показалось, необыкновенно тупые физиономии. Все были заняты сплетнями: одни их передавали, время от времени вытирая губы от вылетавших слюней, другие слушали, топорща от напряжения уши.

«Господи, - подумал епископ, - неужели можно так примитивно мыслить и находить удовольствие в подобных разговорах?»

Он с осторожностью разглядывал сидевшего рядом с ним зажиточного горожанина с его в пух и прах безвкусно разодетой супругой, их приятельницу, болтавшую безумолку, городского щеголя в разноцветных штанах, поглядывавшего в сторону двух хорошеньких девушек, глупо ухмылявшихся всякий раз в ответ на его знаки внимания. И тут Базэна, словно молнией, поразила мысль, что все они безмерно довольны жизнью, в то время как он, епископ, мучим бесцельностью своего существования.

Но!.. Зазвучали фанфары, и в ложе появился король с Аньес Сорель, которая будто решила поразить всех. Ее наряд состоял из огромного декольте и бриллиантов. Когда солнечному лучу удавалось проникнуть в ложу, Аньес вся светилась, переливалась, подобно диковинному драгоценному камню.

Возгласы изумления и ропот неодобрения прошлись по рядам горожан. Король взмахнул рукой, и герольды возвестили о начале турнира.

Карл выглядел необыкновенно счастливым, впрочем, когда рядом с ним была Аньес, он всегда находился в приподнятом настроении. Но сегодня – по-настоящему особенный день, утором она ему сказала, что по всей вероятности у них опять будет ребенок.

«Мальчик! Непременно мальчик! После четырех девочек должен родиться наследник», - все время думал Карл, с нежностью поглядывая на свою красавицу и ласково поглаживая ее руку.

А тем временем на поле выходили рыцари, ломали копья, мечи, шеи, охваченные азартным стремлением быть первыми. Зрители ахали, охали, хлопали в ладоши, свистели. И вот, последний решающий бой. Два рыцаря с копьями наперевес помчались навстречу друг другу. Трибуны затаили дыхание, еще мгновение  и победитель издает торжествующий клич, заглушаемый грохотом аплодисментов в его честь.

По традиции королева турнира, а бессменной королевой всех турниров была Аньес, возложила на голову победителя венок.

Насладившись зрелищем, оживленно беседуя, горожане стали расходиться, а в королевском замке все уже было готово к празднеству.

* * *

Епископ почти никогда не посещал подобного рода увеселения, а если и был, то в самом начале, поэтому не представлял себе, что такое празднество в его разгаре. Было такое впечатление, что все одновременно старались перекричать музыку, а музыканты хотели оглушить гостей. От суматохи, мелькания лиц у него разболелась голова и зарябило в глазах.

Аньес не пропускала ни одного танца. Ее приглашали и приглашали с благосклонного разрешения короля. И тут Базэн заметил, что каждый раз, когда Аньес спускалась с возвышения, где она сидела вместе с королем, неподалеку от нее, как бы случайно, оказывался человек в двуцветном желто-фиолетовом кафтане. Но какой вред он мог причинить Аньес во время танца? И враг ли это, или очередной воздыхатель прекрасной дамы? Еще не зная, что ему предпринять, Базэн решительно вступил в круг танцующих какой-то новомодный танец, завезенный из Италии. Кавалеры выделывали свои замысловатые па во внешнем кругу, а дамы – во внутреннем.

Епископ постарался оказаться визави дамы, которая находилась рядом с Аньес, в то время как желто-фиолетовый незнакомец танцевал с королевой празднества. Базэн был настолько поглощен своим наблюдением, что даже не подумал о том, что его могут узнать. Хотя вряд ли кому пришло бы предположение, что этот стройный темноволосый дворянин – переодетый епископ Базэн. А он, впившись глазами в незнакомца, следил за каждым его движением. И тут взгляд Базэна упал на указательный палец подозрительного кавалера. На пальце красовался перстень с крупным рубином. Догадка молнией пронзила епископа.

«Это перстень с секретом. Если нажать на кнопку, расположенную в оправе камня, то появится крохотный шип, смазанный страшным ядом. Владелец смертоносного перстня как бы случайно слегка оцарапывает жертву и тотчас или через месяц, а то и полгода, начав чахнуть, человек умирает. И он может в любую минуту вонзить шип в руку Аньес! Что же делать?»

Кавалеры с дамами, как то диктовал танец, повернулись спинами в круг, взялись за руки и двинулись в плавном хороводе. Объятый ужасом, епископ увидел, нет, скорее почувствовал, что незнакомец нажал на кнопку большим пальцем и сжал беззащитную руку Аньес. Но красавица фаворитка была страшной модницей и накинула на плечи длинный шарф из плотного шелка, который во время танца намотался на ее кисть. Губы убийцы зашептали проклятия.

Неожиданно дама, танцевавшая в паре с Базэном, сдвинулась влево, а перед ним оказалась Аньес. Епископ испугался, что она узнает его, но глаза мадемуазель Сорель были полуприкрыты, счастливая улыбка играла на ее устах. Она была далеко. А бедный Базэн лихорадочно соображал, как же ему спасти златокудрую красавицу, ведь через несколько мгновений она вновь окажется в паре с убийцей. Базэн изловчился и с силой наступил желто-фиолетовому кавалеру на ногу. Тот в свою очередь грубо оттолкнул его. Судорожно припоминая, что делают в таких случаях придворные забияки, епископ вызывающе взглянул на него и громко произнес:

- Сударь, вы неотесанный чурбан. Вам не в замке танцевать, а в курятнике!

Все вокруг рассмеялись. Лицо незнакомца полиловело от ярости. Продолжать танец после такого оскорбления было невозможно, поэтому повздорившие принесли извинения своим дамам и покинули их.

Не успели они переступить порог зала, как незнакомец схватил епископа за шиворот и прижал к стене.

- Какого черта вам надо? – брызгая слюной, проговорил он.
- Сударь, вы толкнули меня, а я привык наказывать наглецов! – повторил Базэн фразу задиры барона Люзиньяна, когда-то сказанную тем своему противнику и случайно услышанную епископом.

Незнакомец зло рассмеялся.

«Конечно, - подумал Базэн, - ему сейчас не до дуэли. У него – другая цель».

Епископ оказался прав. Убийца размахнулся, чтобы ударить Базэна в лицо, а затем всадить в его живот длинное лезвие кинжала.

До конца своей жизни Базэн так и не понял, каким образом ему удалось остановить занесенную правую руку незнакомца, опустить ее вниз и свести с его же левой рукой так, чтобы от их соприкосновения из перстня выскочил шип...

Раздался вскрик и ошеломленный противник растерянно посмотрел на свою левую ладонь, на которой выступила капелька крови, а потом на епископа. До него тотчас дошло, что он обречен. Отчаяние и ужас охватили несчастного, он что-то пытался сказать, но от страха лишь шевелил губами.

«Теперь он не опасен», - решил Базэн и с дрожащими от напряжения руками ушел.

А убийца, ставший жертвой своих же козней, не зная, как спасти себя, с безумными глазами заметался по комнате. В одном углу за статуэткой какого-то святого он увидел меч. Видимо, чей-то паж, устав таскать оружие, пока его господин веселится, решил спрятать его в укромное место.

Незнакомец схватил меч, вытянул вперед левую руку и со страшным криком отсек себе кисть. Завыв от боли, едва не теряя сознания, он оторвал кусок портьеры и обмотал кровоточащую рану.

На каменной плите, скрючившись, в красной лужице, лежала часть его руки, еще почти живая, теплая, но навсегда потерянная. Жуткая мысль клюнула его в мозг: «А спас ли он себя? Может быть, яд уже успел распространиться по всему телу?»

Сгорбившись, с трудом передвигая ноги, убийца побрел к выходу.

Епископ Базэн лихорадочно блестящими глазами смотрел на свою королеву. Ему хотелось встать перед ней на колени, поцеловать край платья и поведать о том, что он перенес ради ее благоденствия. Ему хотелось, чтобы она ласково взглянула на него и протянула для поцелуя свою божественную ручку.

Радость и гордость распирали грудь Базэна. Не совсем отдавая себе отчет в своих действиях, он схватил огромный кубок с вином и залпом осушил его. Горячая волна ударила ему в голову, он захотел танцевать, смеяться, петь, но к счастью, не привычный к такому количеству веселящего напитка, епископ мгновенно опьянел и, усевшись на край скамьи, мирно заснул.

* * *

В кромешной тьме средневекового Парижа, прижимая руку к груди, бежал человек. Внезапно он остановился и оглянулся вокруг. «Неужели я не найду тот дом?!» От этой мысли его волосы встали дыбом. «Я должен, должен найти, - судорожно глотая воздух, словно волчок, кружась на одном месте, повторял он. – Сейчас успокоюсь и вспомню. Посыльный от Койктье довел меня до собора Нотр-Дам, затем мы перешли мост…», - и он опять бросился бежать.

Койктье не спал, теперь он редко бывал в Париже, впав в немилость вместе с дофином, а жаль, здесь у него была отличная лаборатория. Приехав тайком два дня назад, врач не терял времени даром: он готовил лекарства, яды, приворотные зелья, занимался черной магией.

Вот и сейчас он сидел на высоком табурете перед длинным столом, заставленным склянками, ретортами, колбами и что-то усердно перетирал в ступке. От низкой, раскаленной печи, на которой стоял огромный чан с кипящей водой, шел нестерпимый жар, но лекарь, казалось, не замечал этого. Он спешил. Завтра к нему должен прийти тот, кому он вручил перстень с ядом. Койктье не сомневался, что, получая перстень обратно, он услышит: «Все в порядке, мессер». И после этих слов в Париже оставаться будет небезопасно.

От работы его отвлек стук в дверь. Лекарь вздрогнул. Три часа ночи, кто бы это мог быть? Уж не проведали ли королевские шпионы о его негласном приезде?

С тревожно бьющимся сердцем он подошел к двери и спросил:

- Кто там?
- Слава богу! Это вы, мессер Койктье! – услышал он в ответ захлебывающийся от волнения мужской голос. – Вы не узнаете меня? Это я – Лано!
- Лано? – удивленно переспросил врач и едва успел приоткрыть дверь, как в комнату ввалился обезумевший от ужаса владелец перстня.
- Что случилось? – отойдя на несколько шагов вглубь, задал вопрос Койктье.
- Ради бога, спасите меня! – прохрипел Лано, тыкая в лицо лекарю своим окровавленным обрубком.

Злобно сверкнув глазами, Койтктье скрестил руки на груди и прислонился к столу, а Лано продолжал бесновато дергаться, выкрикивая:

- Ради бога, спасите меня!

Теряя терпение, врач протянул ему кружку с успокоительным настоем.

- Выпейте и расскажите мне все по порядку, иначе я не смогу вам помочь.

Срывающимся голосом Лано поведал свою страшную историю.

- Вы говорите незнакомый дворянин? – переспросил Койктье. – А вы уверены, что раньше никогда его не видели?

- Уверен, уверен, мессер, но что будет со мной?

- Однако это странно, - почесывая подбородок, в раздумье произнес Койктье.

А несчастный вопрошал:

- Сударь, скажите, я буду жить?
- Конечно! – ободрил его лекарь. – Вы правильно сделали, что отсекли пораженную кисть. Сейчас я обработаю рану.

Он подошел к шкафчику с мазями и, не торопясь, стал выбирать нужную баночку.

«Черт возьми, - тем временем размышлял Койктье, - если этот болван рассказал все в точности, то таинственный дворянин, несомненно, догадался, что перстень с секретом. Иначе он бы не ушел после того, как оцарапал ему руку. Неужели все-таки королевские шпионы? – от этой мысли лекарь похолодел. – Но тогда почему они его отпустили?.. Странно… Или, быть может, пошли следом за ним, и мой дом уже окружен стражниками?»

Такого поворота событий Койктье, признаться, не ожидал.

«В любом случае, - взяв баночку с мазью, - продолжал размышлять лекарь, - мне лучше от него избавиться».

Ободряюще улыбаясь, он подошел к Лано, снял окровавленный кусок портьеры, покачал головой.

- Придется потерпеть. Будет больно. Я прижгу рану раскаленным железом.

Койктье подвел своего пациента к печи так, чтобы огнедышащий котел оказался сзади него, шумно потянул носом и запричитал:

- Ай-ай! Все испортится, я должен немедленно помешать.

Он снял крышку с котла и помешал варево деревянной палкой. Потом взял, лежавшую на краю печи раскаленную кочергу, попросил Лано вытянуть вперед искалеченную руку, еще раз заботливо предупредив:

- Будет больно!

Измученный Лано вытянул руку и в ожидании страшной боли закрыл глаза. Через мгновение он ощутил ее, но не в руке, а в груди. Со всего размаху Койктье ударил кочергой в грудь своей жертве. Лано не устоял и повалился в кипящий котел. Нечеловеческий вопль огласил жилище лекаря, но Койктье даже не вздрогнул. При помощи кочерги и палки для помешивания, он, для ускорения процесса, удерживал несколько минут под кипящей водой голову несчастного. Затем спокойно закрыл котел крышкой, подложил дров в печь, накинул плащ и тихонько вышел на улицу.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Блестящий королевский двор, покинув столицу и свою законную королеву, перебрался в Лошский замок. Епископ по-прежнему зорко следил за всем окружением Аньес и проклинал себя за то, что не догадался выяснить личность убийцы в желто-фиолетовом кафтане и узнать: был ли он кем-то подослан или сам задумал покуситься на жизнь королевской метрессы. Он опасался, что таинственный злодей вновь предпримет попытку убить мадемуазель Сорель. Но пока все было спокойно. Карл ни на минуту не покидал свою очаровательную возлюбленную. Он устраивал в ее честь пышные празднества, турниры, дарил подарки, словом делал все, лишь бы розовые сладкие губки любимой как можно чаще смеялись и целовали его.

Аньес с удовольствием принимала щедрые подношения, и сама не менее щедро одаривала короля в своей опочивальне. Но темные глаза Жака Лекёра не давали ей покоя. Она поняла: дальнейшая борьба с желанием невозможна. Ее неистовый пыл в поисках выхода ураганом обрушивался на обезумевшего от счастья Карла. Мадемуазель Сорель была влюблена, а король пожинал плоды, предназначенные другому.

Благоденствие венценосного влюбленного было нарушено неожиданным приездом королевы. Немало раздосадованный Карл собрался уже выразить свое неудовольствие, но Мари опередила его:

- Ваше величество, я всего на неделю осмелилась покинуть вверенную вами мне столицу. Надеюсь, король простит своевольную жену, соскучившуюся по своему мужу?

Что оставалось делать Карлу? Пришлось открыть свои объятия.

Неожиданный визит королевы насторожил епископа Базэна. В то время как Мари и Берта во все глаза следили за Аньес, выбирая удобный момент для нанесения смертельного удара, епископ следил за ними, повторяя про себя одну и ту же фразу: «Просто так королевы не приезжают».

Устроившись в своих далеко не королевских апартаментах и, прихорашиваясь к вечернему развлечению,  состязанию трубадуров, Мари вполголоса беседовала с Бертой:

- Уверена, мои молитвы услышаны Пресвятой Девой! Она дала мне силы бороться с Сорель как женщине, не прибегая к крайним мерам. Ко мне вернулась моя прежняя уверенность в себе, и она вновь сделала меня привлекательной. Взгляни!

Королева замерла, давая возможность камеристке разглядеть себя. Но Берта лишь грустно покачала головой.

- Ваше величество  великолепны, в этом нет сомнения, но вы забыли, что король никого не видит кроме своей девки.
- Ах, Берта, ты меня лишаешь надежды на былые чувства Карла. Увы, вероятно, к сожалению, ты права. Кто я для него? Пустое место!

Глаза королевы наполнились слезами.

- Ваше величество, мы приехали сюда не плакать, - напомнила ей графиня де Ла Марш.

Плечи Мари передернулись как от озноба.

- Да, да! Но, Господи, как же это ужасно!

Однако несмотря ни на что, королева весь вечер пыталась пленить своего супруга. Из глубокого декольте а-ля Сорель торчала, подпертая со всех сторон, большая дряблая грудь. Сама же она, жеманно поглядывая на Карла, поминутно улыбалась, обнажая при этом остатки некогда красивых зубов. Из уважаемой, печальной королевы она превратилась в стареющую глупую кокетку. Глядя на нее, графиня едва сдерживала слезы.

Некоторое время спустя Мари тоже поняла: все бесполезно. Взор короля был устремлен в другую сторону: он смотрел на Аньес, спокойную, самоуверенную, светящуюся красотой.

Отчаяние сдавило сердце королевы, ей стало тяжело дышать, грудь, шея, щеки покрылись красными пятнами. Карл брезгливо поморщился. Ему было противно сидеть с этой образиной.

«И какой черт ее принес сюда?» – раздраженно думал он.

За всем происходящим очень внимательно наблюдали два человека. Но у одного из них  епископа Базэна  было преимущество: он догадывался, что в последующих событиях важную роль, несомненно, будет играть графиня де Ла Марш, которая, в свою очередь, ни на секунду не могла допустить мысли, что ее противником окажется сам епископ, известный своей непримиримой ненавистью к метрессе короля.

Не успев обосноваться в Лошском замке, графиня уловила что-то необычное в поведение Аньес. Пустив в ход все свое коварство, она подкупила одну из служанок фаворитки, которая сообщила ей, что сегодня утром передала от мадемуазель Сорель купцу Лекёру записку следующего содержания: «Завтра в час ночи будьте в отведенной вам комнате».

Это известие невероятно обрадовало камеристку. В ее мозгу мгновенно созрел великолепный план разоблачения прелюбодейки Сорель. Уж кто-кто, а она сумеет все обставить наилучшим образом. Ей даже не верилось, что все так неожиданно удачно сложилось. Хотя графиня и поклялась, что Сорель падет от ее праведной руки, все-таки лучше обойтись без крови.

Окрыленная скорым триумфом, воображая себе физиономию короля, когда тот узнает о неверности любовницы, она уже хотела бежать к королеве, как служанка сообщила ей еще одну новость:

- Мадемуазель Сорель опять ждет ребенка.

Это известие вернуло размечтавшуюся Берту с небес на землю.

«Нет, король все простит ей, он слишком влюблен, - подумала графиня, - а Сорель слишком хитра. Она сумеет выпутаться из любого положения, даже если король застанет ее в постели с другим. Она попросту изобразит жертву насилия. Король слишком, слишком привязан к ней. А теперь он еще ждет появления наследника. Значит, остается только одно!»

Провансальские трубадуры развлекали своим пением двор, а графиня попеременно смотрела то на свою королеву, то на Аньес. Жалкая, некрасивая, подавленная горем Мари, скрючившись, сидела на троне, а в нескольких метрах от нее превращая обыкновенный стул в трон, гордо восседала красавица-фаворитка, ни на минуту не сомневающаяся в своем могуществе. Стиснув пальцы, графиня де Ла Марш успокаивала себя тем, что часы Сорель сочтены. Ее напряженный, пылающий ненавистью взгляд не ускользнул от внимания Базэна.

Придворные сторонники королевы сопроводили ее в опочивальню, среди них был и епископ Базэн.

Королеве досталась небольшая спаленка, которую срочно украсили гобеленами и кое-какими коврами. Придворных, открыто ненавидящих мадемуазель Сорель собралось немного, однако даже им было тесно в столь скромной опочивальне, и епископ оказался почти прижатым к окну, плотно закрытому темно-синими портьерами.

Из-за боязни шпионов говорили пространно, как бы о пустяках, но за каждым словом чувствовалась ненависть к фаворитке.

«Во что бы то ни стало я должен узнать, о чем будет беседовать королева со своей камеристкой и наперсницей», - решил Базэн.

Когда, отвесив поклоны и пожелав королеве спокойной ночи, придворные стали покидать комнату, епископ незаметно спрятался за портьеры. О том, как он выберется обратно, Базэн не думал.

Плотно закрыв двери, графиня подошла к поникшей Мари.

- Берта, какой позор я пережила! Ни одну королеву в мире так не унижали. Моих сторонников при дворе настолько мало, что все они уместились в этой комнате. Что делать? Я больше не могу, не выдержу!

Графиня спокойно сняла с головы королевы тяжелый геннин, расчесала ей волосы и, сев на маленькую скамеечку у ее ног, рассказала все, что удалось выведать у служанки фаворитки.

Королева закрыла лицо руками и, раскачиваясь из стороны в сторону, простонала:

- Мой бедный сын! Он лишит его права наследования или просто прикажет убить.
- Нет, ваше величество, наш Луи будет королем! Завтра ночью, когда Сорель пойдет к Лекёру, свершится возмездие! – она возвела очи и трижды перекрестилась, потом продолжила: - Чтобы попасть к нему, эта тварь должна будет пройти по галерее, которая соединяет основное здание с его восточным крылом, где находится комната Лекёра. Там есть ниша со статуей святой Женевьевы, я спрячусь в эту нишу и, когда потаскуха окажется рядом… - Берта запнулась, - свершится правосудие божье.

Далеким чужим голосом королева высказала предостережение:

- Но она будет не одна.
- На несколько минут ее служанку задержит мой человек.
- А он?..
- Он ничего не знает. Я приказала ему только войти в доверие к девушке. Он стал за ней ухаживать, и той это очень нравится. Пока он будет ее тискать, Сорель останется одна. Помоги нам Бог!
- Помоги нам Бог! – эхом отозвалась королева.

Берта уложила ее спать и вышла из опочивальни.

Затаив дыхание, с онемевшими ногами, епископ стоял за портьерами. Выждав время, когда королева заснет, Базэн открыл окно и, рискуя жизнью, цепляясь за гладкие стенные уступы, спустился на опоясывающий эту часть замка балкон, и словно привидение скрылся в дверном проеме.

День тянется долго для тех, кто ждет ночи. Аньес не находила себе места от нетерпения. Во время утреннего приветствия Жак Лекёр очень выразительно взглянул на нее, давая понять, что записку получил и будет ждать свою королеву.

Сославшись на неожиданное недомогание, сразу же после обеда Аньес ушла к себе, чтобы отдохнуть, натереться благовониями и выбрать подходящий наряд.

Наконец замок объяла темная летняя ночь. Аньес еле выпроводила от себя короля, прикинувшись больной. И теперь вертелась перед зеркалом в платье цвета персика, украшенном изящным золотым поясом. Пробило половину первого: Аньес вздрогнула от сладостного предвкушения; Мари от ужаса; Берта взяла в руки длинный тонкий, сверкающий магическим блеском смерти кинжал; Тома Базэн в черной рясе покинул свою комнату и притаился в углу, неподалеку от ниши, в которую несколько минут спустя крадущейся тенью скользнула графиня.

Как и было подстроено, Аньес появилась одна. Красавица, казалось, летела по галерее, слегка освещаемой луной сквозь высокие окна. Аньес стало страшно: одна в нескончаемом мраке.

«Что это я? Еще немного и заветная дверь», - подбодрила она себя и улыбнулась, подумав о Жаке, и вдруг улыбка маской ужаса застыла на ее лице, когда перед ней возникла зловещая черная фигура. Аньес инстинктивно сделала шаг назад. Руки ее похолодели, сердце заколотилось, она хотела крикнуть: «На помощь!» – но рот беспомощно открылся, не издав ни звука. Страх парализовал ее.

«Это западня, - только и успела подумать Аньес. – Я погибла!»

Она застыла, уверенная, что сзади ее тоже враги, а черная фигура неумолимо приближалась к ней. Аньес разглядела в лунном свете искаженное злобой страшное лицо женщины, которая, подняв руку с кинжалом, прошипела:

- Умри же, тварь!

Но в ту же секунду, словно летучая мышь, вцепился в плечи убийцы другой черный человек. Завязалась борьба. Страшный крик огласил своды галереи, одна из фигур медленно осела на пол, а другая метнулась за угол.

Придя в себя, Аньес неистово закричала, призывая на помощь. Первой появилась отставшая от своей госпожи служанка, за ней следом какая-то женщина, потом прибежали стражники с факелами. Они перевернули лежавшее навзничь тело, и еще один страшный вопль огласил эту ночь.

Все повернули головы и с изумлением увидели, что среди них королева. Обезумевшая от ужаса Мари упала на колени рядом с бездыханной Бертой. Королева хотела насладиться предсмертными судорогами Аньес и потихоньку прокралась в галерею, а вместо этого услышала последний вскрик своего единственного друга.

Дрожащий от ужаса епископ примчался в свою комнату, скинул рясу и упал перед распятием. Базэн не мог объяснить, как получилось, что он убил графиню де Ла Марш. Он хотел только выбить кинжал и пригрозить. Но, понадеявшись на свою мужскую силу и, недооценив женскую, слишком слабо схватил руку графини. Завязалась борьба, Берта с силой рванулась вперед и наткнулась на кинжал, который так и не выпустила.

Епископ Базэн всю ночь молил Господа о прощении.

На следующий день замок только и говорил, что об ужасном происшествии. Тома Базэн, похожий на тень, не находил себе места.

Во время вечерней мессы, проходя мимо него, Аньес незаметно пожала ему руку. Лицо епископа вспыхнуло. Видно, так ему ниспослано служить своей прекрасной даме.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Зима 1450 года выдалась слякотной, грязно-серой с редкими солнечными морозными днями. Перемирия с англичанами то прерывались, то возобновлялись. Двор скучал, Аньес ждала ребенка, который очень скоро должен был появиться на свет.

Король занимался государственными делами и часто оставлял возлюбленную одну. Зато епископ Базэн ни на день не покидал ее. Он трогательно заботился об Аньес: посылал ей лакомства, подарил роскошные туфельки, а она вышила ему красивый шелковый платок, с которым Базэн не расставался, но это было их секретом. В душе епископа царили спокойствие и тихая радость…

Обстоятельства вынудили Карла VII на некоторое время обосноваться в Месниль-ла-Бэлле. Аньес стало нестерпимо скучно в Лошском замке, и она решила ехать к королю. Двор фаворитки тронулся в дорогу, делая по пути частые остановки, так как положение мадемуазель Сорель не позволяло ей подолгу находиться в карете. Не спеша, добрались до аббатства Жюмьеж, расположенного в трех километрах от резиденции короля. Карл приехал, пробыл несколько дней, но дела вновь заставили его покинуть Аньес.

Все еще спали, когда епископ собрался в замковую часовню, чтобы приготовиться к утренней мессе. Он вышел во двор, и в это же время въехала через открытые стражей ворота, скрипя и охая, чья-то карета. Базэн подошел поближе. Из кареты донеслось шумное дыхание, кряхтение, сопение. Из-под вороха меховых накидок слуги извлекли необыкновенно толстого человека, который, завидев Базэна, воскликнул:

- Ба! Вы будто знали о моем приезде.
- Ваше высокопреосвященство?! Кардинал дю Берри?! – изумился Базэн.
- А я к вам в гости, - лукаво поигрывая заплывшими жиром глазками, продолжил кардинал.
- Очень рад, – ответил епископ, хотя, конечно, был далеко не в восторге от визита дю Берри. Но больше всего Базэна взволновал вопрос: «Зачем это глава французской инквизиции пожаловал сюда?»
Почтительно склонившись Базэн, проговорил:

- Прошу вас, ваше высокопреосвященство! Вы, наверное, проголодались с дороги?
- Проголодался, - шумно сопя, ответил кардинал, - это не то слово, я голоден, как стая волков.

Базэн отдал приказание сопровождавшему его служке бежать на кухню и растормошить поваров. А сам проводил кардинала в свои апартаменты.

Удобно устроившись у пылающего камина, дю Берри принялся за еду. Он ел и ел, причмокивал, чавкал, вздыхал. Наконец, трапеза окончилась, и, точно насосавшаяся крови пиявка, кардинал откинулся на спинку кресла, приказав служке налить ему еще бокал вина. Потягивая толстыми сальными губами сладкое малиновое вино, он блажено прикрыл глаза.

- Очень вкусное. Никогда не пил такого! Ну, теперь можно потолковать и о деле. По правде говоря, я собирался приехать еще осенью по настоятельной просьбе архиепископа парижского, но был вынужден задержаться. Зато теперь Прованс полностью очищен от еретиков. Не буду скромничать, я работаю на совесть и во славу божию.

Епископ Базэн отлично знал, в чем заключалась эта работа: пытать и сжигать на кострах людей.

Кардинал от обжорства страдал частыми болями в желудке и был особенно жесток во время приступов, будто страдания других приносили ему облегчение.

- Однако по дороге в Париж, - продолжал дю Берри, - я надумал заехать к вам, чтобы посоветоваться. Кто лучше вас может знать, как обстоят дела при дворе.
- Я к вашим услугам, монсеньор.
- Очень рад, друг мой. Итак, поговаривают, что в Париже, в королевской часовне висит картина, на которой изображена Пресвятая Дева с младенцем, как две капли воды похожая на любовницу нашего короля, так ли это?

От столь неожиданного вопроса епископ поперхнулся и неуверенно ответил:

- Да, есть некоторое сходство, но…
- Так, так, очень хорошо, - не дослушав Базэна, высказался кардинал.
- Но в чем, собственно, заключается дело, заставившее вас ехать в столь неподходящее для путешествий время?
- Сейчас объясню. Архиепископ парижский получил послание от папы римского, в котором тот сурово бранит его за запустение церковных дел, за то, что вскоре Франция превратится в королевство еретиков во главе со своей королевой Сорель.

На лбу Базэна выступили холодные капли пота.

«Вот оно что!» – подумал епископ.

- Медлить нельзя. Я уже послал своих людей в Париж подготовить почву. Думаю, к концу месяца мы разведем там славный костерчик.

Кардинал дю Берри довольно рассмеялся, размазывая жирными руками по жирному лицу, выступившие из его колючих глазок слезы.

В одно мгновение Базэну представилось, как на площадях вокруг с виду безобидных монахов собираются сначала небольшие группы, а затем толпы людей с озверевшими, перекошенными злобой лицами, требующих сожжения ведьмы Сорель; как вся знать Франции с радостью поддержит обезумевшую чернь. Он уже видел огромный костер и в центре его белокурые волосы Аньес, ее синие глаза, устремленные к небу.

«Как ее спасти?! Король! Надо немедленно предупредить его о грозящей опасности! Да, но что мы вдвоем сможем сделать против всех? По сути дела костер уже давно разложен врагами фаворитки, и кардинал дю Берри – это всего лишь факел, который подожжет солому. Но если не будет факела, не будет и костра!» – судорожно размышлял Базэн.

- Да, да, конечно, - глухо отозвался он на слова кардинала.

- Я знал, что мы с вами столкуемся. Прежде всего надо сделать так, чтобы король не смог за нее заступиться. Вот над чем мы с вами подумаем!

- Да… да, но она беременна, - пытаясь выиграть время, заметил Базэн.

- А какое это имеет значение? Одним махом и ведьму и бесенка, - кардинал зачмокал, шумно потянув малиновое вино.

Год назад, когда епископ в последний раз встречался с дю Берри, он подумал: «Вот человек, достигший предела тучности!» Но, увидев его вновь, был поражен: кардинал точно стремился к бесконечности.

Базэн смотрел на него и думал: с каким наслаждением он задушил бы эту мерзкую жирную тварь. Хотя, увы, это невозможно, ведь у него нет шеи, и даже кинжал бессилен проткнуть эту жировую массу.

Епископ заставил себя приятно улыбнуться и, пожелав кардиналу хорошо отдохнуть, предложил вечером продолжить беседу.

Весь день он размышлял, искал выход из западни, которую ловко, он в этом не сомневался, устроит кардинал. Во время мессы епископ, выглядевший мрачнее тучи, несколько раз ловил на себе тревожные вопросительные взгляды мадемуазель Сорель.

Неожиданно приехал король. Аньес, как ребенок, радовалась его подарку – очаровательному щенку. Карл с удивлением узнал о прибытии кардинала дю Берри. Епископ, сославшись на недомогание, не присутствовал на вечерней трапезе, а заперся у себя в комнате. Чем больше он думал, тем яснее становилась мысль, что король и он бессильны перед инквизитором. Эта громада мяса и жира волчьими зубами вцепляется в свою жертву.

«Нельзя допустить его в Париж, когда сам папа римский, знать и чернь Франции желают расправиться с возлюбленной короля. Но что я могу сделать?» – епископ замер, глядя на распятие. Ужасная мысль заставила его содрогнуться.

Очень давно, когда Базэн был еще аббатом, его учитель и покровитель, кардинал де Брюшье завещал ему свою шкатулку, в которой помимо прочих вещей находился небольшой флакон с темно-красной жидкостью, лишенной всякого запаха, - яд! Базэн извлек забытый флакон и поднес к огню: жидкость заискрилась, словно кокетка предлагающая себя.

Вечером следующего дня во время обильного ужина, на котором король был чрезвычайно приветлив с инквизитором, к Базэну подошел служка и, наклонившись, что-то шепнул. Сделав удивленное лицо, хотя сам приказал юноше вызвать его с ужина, епископ извинился и вышел.

Быстрым шагом он направился в свои покои. Плотно закрыв дверь, поставил на небольшой поднос два бокала и налил в них малиновое вино. Затем вынул из шкатулки флакон с ядом и влил почти половину его содержимого в одни из бокалов, точно запомнив в какой.

Вернувшись к залу, где шел ужин, епископ спрятался за колонну. Слуги постоянно вносили все новые и новые блюда и, когда открывались двери, Базэн видел толстую красно-синюшнюю морду дю Берри, усиленно поглощавшую пищу. Наконец, нескончаемое пиршество окончилось, и гости стали расходиться. Едва в дверном проеме показался необъятный кардинал, как из своего укрытия вышел Базэн.

- Ваше высокопреосвященство, - сказал он, - мне необходимо посоветоваться с вами по важному делу. Не будете ли вы так любезны, зайти ко мне?

Кардинальская туша, выразив согласие едва заметным кивком, поплыла рядом с Базэном.

- Славненько мы поужинали. Вы зря поспешили. Потом подавали свинину с потрясающим соусом, фазанов, паштет из гусиной печенки, - чмокая губами, мысленно продолжая трапезу, говорил дю Берри.
- Вот мы и пришли, - пропуская вперед трясущийся студень, сказал Базэн.
- Кстати, - заметил кардинал, - я тоже хотел поговорить с вами наедине. Завтра-послезавтра, думаю, отправиться в Париж. Мои люди все уже, наверняка, подготовили. Пора начинать. Но и здесь я попусту времени не терял: побеседовал с кем нужно. Все выразили согласие и в случае надобности окажут поддержку.
- О конечно! – усиленно закивал Базэн. – А я вас осмелился побеспокоить вот по какому поводу: только что мне доставили письмо, из-за которого я и был вынужден оставить ужин. Мой друг епископ де Майен пишет мне страшные вещи! Чуть ли не каждый второй житель Лангедока – еретик! Я вам сейчас покажу.

Базэн направился к комоду. Кардинал подошел к креслу, но своими растопыренными толстыми руками случайно задел и сдвинул с места поднос с двумя бокалами. Базэн резко повернулся, а дю Берри, пыхтя, исправлял свою оплошность, возвращая поднос в первоначальное положение. Епископ замер: «Что делать?» Ведь придется пить, а где бокал с ядом он уже не знал. Базэн стал рыться в ящиках, причитая:

- Да где же оно? Странно, только что положил сюда, - он тянул время, стараясь что-то придумать, чтобы выйти из положения.

Кардиналу надоело ждать, а малиновое вино так заманчиво поблескивало в свете камина, что он взял бокал и залпом выпил.

- После этого ужина у меня постоянная жажда,  - икнул он.

Базэн перевел дыхание. Притворившись сильно взволнованным, он протянул инквизитору письмо, полученное им три месяца назад. Дю Берри погрузился в чтение.

«Интересно, какой бокал он выпил, с ядом или нет?» - размышлял епископ.

- Да, вести неутешительные, - сказал кардинал, окончив чтение.  Однако мы поговорим об этом после. Мне что-то нехорошо. Вот тут давит, - он показал на желудок. – Я, пожалуй, пойду к себе.

Кардинал хотел встать, но не смог, по-видимому, боль усиливалась.

«Неужели?!» – мелькнуло в голове Базэна.

- Ваше преосвященство, помогите мне! Скорей! Скорей! Я должен лечь и вызвать врача.

Кое-как поднявшись, дю Берри всей тушей навалился на Базэна. С трудом, с помощью кардинальских слуг, стоявших у двери, они дотащили дю Берри до его апартаментов.

Примчался врач. Инквизитор лежал на кровати, корчась от боли, он уже никого не узнавал и не мог говорить. Минут двадцать спустя, не выдержав мучений, кардинал скончался.

- Вероятно, несварение желудка, - вздохнул врач.
- Какая потеря! – воздев руки, отозвался Базэн и, пошатываясь, точно от великого горя, вышел.
Вернувшись к себе, он увидел сидевшую в кресле у столика Аньес с попискивающим щенком на коленях.
- Не ожидали? – улыбнувшись, спросила она.
- Нет, - ответил смущенный Базэн.
- А я захотела узнать, что случилось, отчего вы такой хмурый?
- Так, - повел рукой епископ, - были кое-какие неприятности, но теперь все в порядке, все будет по-прежнему.
- Ну и прекрасно! Ох, - вздохнула, обмахиваясь рукой Аньес. – Из-за этого дю Берри король устроил такой обильный ужин, что все время хочется пить. Что это? – спросила она, указывая на бокал.
- Малиновое вино, сударыня.
- Как кстати!

Аньес взяла бокал и стала медленно пить. Базэн с восторгом взирал на нее.

«Она сама зашла ко мне! Ей небезразлично мое настроение!»

Мадемуазель Сорель поставила слегка недопитый бокал на стол и поднялась.

- Я вас провожу, сударыня, если позволите, - словно галантный придворный проговорил епископ.
- Буду рада!

Почти всю ночь епископ провел в молитвах, оправдываясь перед Богом и с удивлением отмечая, что не испытывает ни малейшего угрызения совести за то, что умертвил жирного инквизитора. Под утро он лег спать, но буквально через час его разбудил служка.

- Ваше преосвященство, пришла служанка г-жи Сорель, она просит вас пожаловать к ней.
- Что?.. Что случилось?! – испуганно спрашивал епископ, торопливо одеваясь.
- Она говорит, что ее госпожа очень плохо себя чувствует и хочет видеть вас.

Бегом помчался Базэн на половину Аньес. В комнате у ее кровати стояли король, врач и несколько придворных дам. У мадемуазель Сорель был сильный жар и непрекращающиеся боли. Все ожидали преждевременных родов. С трудом произнося слова, Аньес попросила епископа подойти поближе и вяла его руку.

- Мне кажется, я уже не поправлюсь и перед смертью хочу поблагодарить вас, мой друг, - она сделала особое ударение на слове «друг», - за все.
- Нет, нет, что вы говорите, сударыня?! Все будет хорошо! Это просто ребенок. Это ничего, - в ужасе лепетал Базэн.

Но златокудрая красавица отрицательно покачала головой, и к вечеру ее не стало.

Прошли три месяца после кончины прекрасной Аньес, когда епископ вновь приехал в аббатство Жюмьеж, которое спешно покинул, направляясь с печальной похоронной процессией в Лош. По завещанию мадемуазель Сорель ее похоронила в Лошской церкви.

Базэн вошел в свою комнату, где в последний раз видел живую Аньес с щенком на коленях. Теперь этот щенок жил у епископа, который с ним не расставался. Базэн увидел на столе нетронутые два бокала. Один был совершенно пуст, на дне другого, превратившись в желе, застыло немного вина.

«Да, вот из этого бокала пила моя красавица, - подумал он. – Возьму-ка я его себе на память».

Базэн наклонился, отломил щепочку от полена, лежавшего у камина, и осторожно вычистил из бокала на поднос темно-розовое желе. Щенок, унюхав приятный запах, оживился и, поглощая, как все щенки, все подряд, мгновенно слизал с подноса желе и спрыгнул со стола, точно убоявшись хозяйского гнева.

Базэн открыл шкатулку, в которой хранил самые ценные для себя вещи и, положив туда бокал, погрузился в воспоминания. Аньес как живая предстала перед ним. Из этого блаженного состояния его вывел жалобный скулеж щенка, он как будто молил о помощи, прижимаясь к ногам Базэна. Тот наклонился, чтобы взять его на руки, как в ту же секунду щенок замертво упал на пол. Базн оцепенел от удивления, и вдруг свет померк в его глазах…

Когда чувства вновь вернулись к нему, он безумным взглядом стал разглядывать свои руки. Ведь именно они налили яд в бокал Аньес.

«Да, а как же дю Берри?! – с надеждой спросил себя епископ, но был вынужден признать: - Увы! Врач оказался прав, эта жирная скотина умерла от несварения желудка. А я подумал, что…»

Издав дикий вопль, Базэн упал рядом с щенком…

Здесь рукопись обрывалась… Стояла большая клякса, точно кто-то потревожил Оливье де Бельфоре.

Кирилл посмотрел в окно и задул свечи. «Наверное, в замок приехал посыльный от прекрасной венецианки Имы, - решил он. – И средневековый детектив, бросив свое занятие, помчался на зов овдовевшей возлюбленной».

Добавить комментарий