0 31126

Т.Веснина, А.Владимиров. Инфинитум

Т.Веснина, А.Владимиров. Инфинитум

В ЦЕРНе во время проведения опыта в работе БАК (Большого адронного коллайдера) произошел сбой, в результате чего открылись кротовые норы, − туннели, связывающие пространство-время. Так по оплошности ученых произошла первая в мире катастрофа, нарушившая незыблемый ход времени. Получив доступ во Вселенные, герои романа выяснили, что у людей был похищен Инфинитум – бесконечность, беспредельность существования и перемещения во времени и пространстве.



Посвящаю памяти моих родителей Людмилы Николаевны Перевощиковой и Павла Макаровича Владимирова, А. Владимиров   Благодарю Сергея Владиславовича Войцинского за оказание помощи в создании книги, которую посвящаю светлой памяти моего брата Андрея, Т. Веснина


ПРЕДИСЛОВИЕ

Инфинитум – путь в бесконечность. Наша книга о том, что для человека нет границ ни в познании, ни в перемещении во времени и пространстве. Писали роман два автора с разными взглядами, устремлениями. Поэтому герои спорят между собой, как и их создатели.

Мы специально где-то сжали некоторые десятилетия, где-то говорили более пространно, чтобы ярче отобразить главное в определенные периоды времени и намеренно не везде давали сноски, поясняющие, откуда взята та или иная цитата,  не брали в кавычки подлинные слова из дневников, книг.

Имеем ли мы право «оживлять» людей, покинувших мир? Мы же не боги. Но, стало быть, люди эти  столь значимы и притягательны, что века не в силах погасить память о них.

Авторы

 

 

Коллайдер.jpg

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА I. Гарри Грибов рассказывает…

…Я шел по улице − живой и одновременно мертвый − вдоль небольших домов с обшарпанными стенами, разбитыми окнами, из которых не доносилось ни звука. Меня невольно пробрала изморозь: даже на кладбище не так пусто, там хотя бы родственники отдают долги умершим.

Я закричал, но никто не ответил. Голос  растворился в пустоте.

Внезапно передо мной возникла фигура в плаще, из-под темного капюшона которого я смог разглядеть лишь  пронзительные глаза и орлиный нос.

- Возвращайся в Москву, - тоном, не терпящим возражений, сказала незнакомка.

- Кто вы?

И вдруг все потемнело! В зловещем мраке я не сразу разглядел, что женщина  уже была не одна. Появились какие-то другие существа… Люди? Но почему-то казалось, что они не из плоти и крови.  Я обернулся, − они сновали повсюду, не приближаясь ко мне, но и не давая возможности уйти.

Ледяную тишину прорезал жуткий, убивающий всякую надежду звук. Он выхватил меня из странного мира и швырнул в  гущу неведомых бурь и потрясений. Звук усиливался, перерастая в непрекращающийся дикий звон. А ведь я уже слышал его!

Чуть позже понял: трещит мой будильник.

* * *

Я не раз слышал, что каждого  человека направляет могущественная верховная сила, она определяет: как жить, кого встретить на своем пути, какую планку взять; что именно невидимые взору «начальники» ведут нас по именуемой Жизнью извилистой дороге. Каждому уже указана его личная «клеточка», уготована роль. И любые попытки подвести игру под себя заканчиваются крахом. Не стоит клясть судьбу: не  твари определять будущность мира.

Раньше я не задумывался об этом постулате, сейчас убежден: мне было на роду написано оказаться на улице Холодных Ключей.

А началось все с неожиданного подарка. Когда одна из моих милых тетушек, отошла в мир иной, оказалось, что она оставила мне, дом, правда, в какой-то глуши, в Старом Осколе. Жить я там, естественно, не собирался, однако продать дом  и получить хоть какие-то деньги – дело хорошее. Особенно сейчас, когда тиражи моих книг пошли на убыль. Просто невероятно: сам Гарри Грибов и вдруг − на убыль! Но что поделать?

Недолго думая, я выехал в Старый Оскол, имея о нем самое смутное представление. Там встретился с нотариусом, вежливой симпатичной дамой, которая, усадила меня в свой «мерседес»,  и мы поехали смотреть наследство.

Городок, на первый взгляд, показался приличным: опрятные здания, современные автострады. Потом все это сменил частный сектор: дома  маленькие, дорожки ухабистые. Вот и закончилась цивилизация!

- Мы почти приехали, −  сообщила нотариус. − Вон граница города. Дальше – лесная зона.

- Мой дом в пригороде?

- Да, но это и хорошо. Экология у нас не очень, а  ваш дом в одном из немногих районов, где можно жить.

Мысленно я прикидывал продажную цену.

- … И улица Холодных Ключей отсюда на приличном расстоянии.

- Какая улица?..

Перед нами резко выскочила машина, нотариус выругалась и поменяла тему. Об улице Холодных Ключей я забыл. Мало ли каких улиц нет на свете?

Дом тетушки оказался каменным, двухэтажным, его окружал сад – большой, но запущенный.

- Ну вот, осваивайтесь, Гарри Владимирович.

Лестница скрипела, требовала ремонта. С не меньшим скрипом открывались двери. На первом этаже: кухня, ванная, две большие комнаты и еще две на втором. Все тонуло в полумраке.

- Отдернем штору? - предложила нотариус.

В помещение ворвался солнечный свет, ему не мешала даже заглядывающая в окна густая листва.

- Как вам?

- Неплохо, - неопределенно ответил я. – Интересно, какие у вас цены на жилье?

Нотариус, казалось, ожидала подобного вопроса:

- Если решите продавать, то лучшего посредника, чем наша фирма, не найдете. Так что… - она уже была готова ринуться в бой. Однако я не спешил:

- Я позвоню.

Распрощавшись с дамой, я снова обошел сначала дом, затем сад. «Привести бы тут все в порядок». Откуда возникла такая нелепая мысль? Разве когда-нибудь я, классический интеллигент, творец духовного, занимался хозяйством? Нет, продать дом и  быстро уехать.

Я уже пожалел, что отпустил нотариуса, достал телефон, чтобы позвонить ей, но почему-то остановился. Набежавший ветерок расшевелил листву, и она печально зашумела: «Как жаль… Как жаль…»

Чего ей жаль? Что новый хозяин так быстро сбегает?

Я присел на крыльцо, вдыхая душистый майский воздух. А ведь действительно хорошо!

Сколько я так сидел, наслаждаясь почти деревенской жизнью?

Несносный телефон заставил вернуться в  мир моей реальности. Звонил издатель.

- Привет,  - сказал он. – Когда ждать в Москву?

По логике вещей я должен был ответить: «Завтра выезжаю». Однако в голову полезли иные мысли: «Как, уже ехать? В этот деловой московский ад?»

- Мне нужно несколько дней.

- Гм! – недовольно буркнул он.

- Что делать? Необходимо уладить юридические формальности с домом.

- Будешь его продавать?

- Посмотрим.

- Чего смотреть, ведь не Багамы.

- Не будем про Багамы. Мне, увы, платят не как Стивену Кингу.

- Но ты и не пишешь, как он.

«Ах, мерзавец! Меценат Савва Мамонтов нашелся!»

- …Значит так, Гарри, даю тебе три дня. Есть кое-какая темка...

Такого я от себя не ожидал: в течение двух дней вычистил комнаты, отремонтировал крыльцо, потом занялся садом: подмел дорожки, обрезал ветки, скосил траву. Однако все равно нужен был человек, имеющий прямое отношение к земле. Впрочем, таких здесь наверняка немало, за умеренную плату можно будет подыскать приличного садовника.

Вечером я пошел прогуляться, по дороге попалось небольшое кафе. Я вошел, устроился за маленьким столиком, официантка предложила меню, которое заставило меня некоторое время поломать голову: цены в долларах или рублях? О! Очень хорошо! Даже с моим изрядно пошатнувшимся финансовым положением можно угостить всех посетителей.

И вдруг до меня донеслось:

- … Ну не на улице же Холодных Ключей!

А ведь я уже слышал об этой улице.  Кто же напомнил мне о ней?

Ага, вон тот бородач, рядом с которым сидела классная девчонка! Подруга? Вероятно. Только не староват ли он для нее?

Бородачу – все шестьдесят, одет в дорогой костюм, но смотрелся он на нем, как хозяйский пиджак на огородном пугале. Такое ощущение, что старик за внешностью особо не следит: волосы взлохмачены, борода пострижена неаккуратно и на ботинках грязь. Нет, вряд ли у него свидание с такой красоткой.

Девушка почувствовала мой взгляд и повела плечом. На вид ей – лет двадцать пять – двадцать шесть, длинные русые волосы, лицо слегка продолговатое, большие серые глаза щурились, как у людей, страдающих близорукостью. Точно! Она надела очки и теперь уже рассматривала меня с откровенной бесцеремонностью. Я даже смутился и отвернулся. Но краешком глаза видел, что она что-то тихо сказала соседу, после чего и тот уставился в мою сторону.

Тогда я встал и подошел к ним.

- Мы с вами знакомы, господа?

- Я вас знаю, - кивнула девушка. – А вот вы меня нет.

- И как такое возможно?

Она открыла сумочку, вытащила книжку:

- Вот, просматривала на досуге.

Это был один из моих последних «дорожных» романов, на обороте – портрет автора. Что ж, приятно, когда тебя читают. Только вот почитают ли?

С другой стороны, раз она меня узнала, мое творчество хоть немного да заинтересовало ее.

- …Я ведь не ошиблась?

- Нет, - скромно произнес я.

Сейчас попросит автограф или поинтересуется: с какой целью я оказался в этой глуши? Ничего подобного. Девушка вела себя так, словно каждый день ей улыбалось счастье общаться со столичной знаменитостью. Зато бородач вскочил, затряс мне руку:

- Пес с ней, с книгой. А ведь я оказался прав. Я предвидел! Видишь, Лерочка, он здесь.

Его реплика меня крайне удивила: я должен быть здесь? С какой стати?

- … А меня зовут… Вот визитка.

Он буквально всунул ее мне. Я прочитал: «Морозов Борис Петрович, доктор физико-математических наук, профессор…» да еще лауреат каких-то там премий.

- А это – Лерочка Витальева, − продолжал профессор, - моя аспирантка и ассистентка.

Девушка меланхолично протянула тонкую руку с длинными аристократическими пальцами. Я с удовольствием коснулся ее губами.

- Присаживайтесь, - предложил профессор.

Я не стал отказываться. Во-первых, меня по-прежнему интриговала улица Холодных Ключей, как, впрочем, и фраза профессора о том, что он предвидел мое появление. Во-вторых (а, может, это и было главным), очень уж хотелось пообщаться с очаровательной ассистенткой.

- …Я знал, что встречу вас, то есть не вас конкретно, а такого человека, как вы. Писателя!

Последнее слово он произнес столь торжественно, что захотелось вскочить, поклониться и принять большой букет. Я вспомнил недавнее едкое замечание издателя насчет того, что я, мол, не Стивен Кинг. Еще какой Кинг! Кингище!

- Значит, на вас произвела впечатление моя книга?

- Я не читаю беллетристику, - махнул он рукой. – Это Лерочка иногда балуется.

Я думал услышать от нее лестные слова, но она лишь лениво зевнула:

- Можно почитать на досуге.

«И только?!»

Как великолепный актер, я скрыл благородное негодование и небрежно бросил:

- Так почему же вы ждали меня?

Профессор хихикнул:

- Не темните, молодой человек…

«Даже не может запомнить мое имя! Я - Грибов! Повтори сто раз, старый болван!»

Однако, будучи человеком воспитанным, я сказал другое:

- Так почему вы ждали меня?

- А разве вы в Старом Осколе не потому же делу, что и мы?

- Полагаю, нет. Мне тетушка здесь оставила в наследство дом.

- Хитрец, хитрец! – профессор погрозил мне пальцем. – А мне подарили хлебопекарню.

- Поздравляю. Печь булочки не менее приятно, чем аспирантов.

Теперь мы смеялись оба. Над чем профессор – не знаю. Я - над тем, что ответил ему удачным уколом.

- Ваш дом, случайно, не на улице Холодных Ключей?

- Именно там, господин профессор. Как раз напротив вашей хлебопекарни.

Он приблизил ко мне лицо, заговорщически подмигнул:

- И что?

- Ничего, - подмигнул я в ответ.

- Борис Петрович, - вмешалась Лера, - мне кажется, он не совсем понимает, о чем речь.

- Не будь наивной. Он надеется на сенсацию. Он приехал за ней. Признавайтесь, молодой человек, хотите «жареного материальчика» для нового романа?

- Не отказался бы.

- У меня предложение: обменяемся информацией?

- Обменяемся. А какой?

- Насчет последних событий…

- А что случилось? У нас очередная революция? Или олигархи добровольно вернули народу деньги?

- Я фантастикой не занимаюсь. Моя цель – вещи реальные. Итак, что вам удалось узнать?

- То, что дом мне достался неплохой. Но требуется ремонт.

- Значит, разговора не получится? Очень жаль.

- И мне, - искренне ответил я.

- Тогда в чем дело?

- Ваша ассистентка права. Я понятия не имею, чего вы от меня хотите. Я случайно услышал про улицу Холодных Ключей и…

- Вот и прокололись! – торжественно потер руки профессор. – Вас тоже интересует эта улица. Потому  вы, бросив все дела, примчались сюда.

- Нет же, нет! Просто название у нее запоминающееся. Сначала о ней обмолвилась моя нотариус, а потом вы. И вся история.

Наступило молчание. Ассистентка, похоже, мне поверила. А вот Борис Петрович со злостью принялся дергать свою  бороду. Он что-то прикидывал и продолжал сомневаться.

- Видите ли, - вмешалась Лера, − мы с шефом посчитали, что такой раскрученный писатель, как вы, почувствовал запах сенсации и… прыг на огонек! Неужели вы и в самом деле ничего?..

- Клянусь! – поднял я вверх правую руку. – Ни сном, ни духом. Расскажите!

Лера посмотрела на профессора и после его утвердительного жеста, сказала:

- Об этом говорят здесь все. Информация проходила даже по телевидению.

- Я редко смотрю телевизор.

- Тогда  с самого начала. - Она открыла сумочку, достала какие-то бумаги и протянула мне. – Прочтите.

В газетной статье речь шла о том, что на одной из улиц города Старый Оскол начали происходить удивительные события. В середине дня могло вдруг так резко потемнеть, что день становился неотличим от ночи. Но через некоторое время – от считанных минут до нескольких часов – свет снова возвращался. Потом на улице стали мелькать какие-то тени, в которых отдаленно угадывались человеческие очертания. Тени проносились мимо, не обращая внимания на окружающих и не причиняя им вреда. Тем не менее у местного населения они, естественно, вызывали панический ужас, который еще больше усилился после того, как какой-то мужчина признал в одном из призраков свою умершую жену.

Об этих странных явлениях жители сообщили администрации города. Была создана специальная комиссия, но она ничего сверхъестественного не обнаружила. Возможно, призраки испугались наших чиновников. И все вроде бы успокоились.

Однако затем произошла ужасная вещь: исчез местный инженер Николай К. Вечером он вышел из дома, сказав, что пойдет к приятелю, живущему напротив, и… больше его никто не видел.

И родные, и соседи сразу связали исчезновение инженера с непонятными явлениями. А тут еще работница местной почты завила, что опять видела тень и это - пропавший инженер. Какой переполох начался! Кто-то уехал сразу, кто-то – позже, и улица практически опустела…

Я оторвался от чтения и непонимающе посмотрел на собеседников. Профессор пояснил:

- Это и есть улица Холодных Ключей.

А Лера спросила:

- Что вы об этом думаете?

- Чушь какая-то! – невольно вырвалось у меня. – Исчезающий свет, тени умерших…

- Нет, не чушь! – надменно возразила девушка.

Я пожал плечами, но продолжил знакомиться с другими материалами. Опять газетная вырезка: журналист берет интервью у очевидца странных событий. Тот рассказывает, как в мгновение ока световой день сменяет ночь.

Я отложил газету и на молчаливый вопрос профессора неопределенно покачал головой:

- Ничего не понятно.

- Вот именно, - обрадовался Борис Петрович. – Ничего!

- Может, свидетель все это выдумал?

- А может, и нет.

- Что вообще представляет собою эта улица?

- Ну, название свое она получила из-за множества подземных ключей. Надо  заметить, что о местах тех, где проходит улица, издавна шли нехорошие толки. Считалось, будто там нашла приют разная нечисть. С  Холодными Ключами вообще связано множество легенд – страшных, мистических.

- А теперь, − продолжал профессор, − посмотрите-ка  рассказ «Невеста-призрак», относящийся к концу 90-х годов позапрошлого столетия. История Маргариты Егоровой. Тоже не слышали?

- Нет.

- Тем не менее, ее имя очень известно в Старом Осколе.

- И чем девушка знаменита?

- Она родилась в середине XIX-ого века, в семье богатого купца. В двадцать лет утопилась в озере из-за несчастной любви…

- Смертный грех!

- Не будем копаться в ее чувствах, пёс с ними. Но говорят, ее дух часто бродит по комнатам старого отцовского особняка. А тому, кто вошел в тот дом − обратной дороги нет.

- Сказка!

- Но трупы юношей – реальные, - подмигнул Борис Петрович.

- Какие трупы?

– Полиция, извиняюсь, тогда еще милиция периодически находила в этом доме мертвецов.

- Да ну?! И это происходит до сих пор?

- Вряд ли, по той простой причине, что улицу Холодных Ключей покинули все жители.

- А если тут обычные криминальные разборки?

- Не исключено, но поговаривают, будто из особняка особенно в полнолуние доносится зазывный девичий голос, понимаете, к чему я клоню, может, те, погибшие, поддались на него?

Я слушал то профессора, то его ассистентку, читал документы. А ведь тут может быть интереснейший материал для романа. Еще немного и я бы расцеловал профессора, а лучше, конечно, Леру.

- Задело! – усмехнулся Борис Петрович.

- Задело, - честно подтвердил я.

- Тогда в чем проблема? – спросила Лера.

Я перевел на нее взгляд и уже не в силах был оторвать. Мысли заметались между желанием куда-нибудь ее пригласить и таинственной улицей Холодных Ключей. От сумасшедшего сияния Лериных глаз я плохо понимал то, что она говорила.

- … У нас исследовательская группа. Присоединяйтесь.

К Лере бы я присоединился не только для научных исследований! А тут − все удовольствия сразу. Но оставались некоторые вопросы.

- Почему именно я?

- А почему бы нет? – сказала красавица-ассистентка. – Ваши книги выходят, значит, есть связи в издательском мире. И язык произведений доступный, понятный…

«Ей понравилось!»

- …По крайней мере, вас гораздо приятнее читать, чем нашу ученую братию. Такое наворочают, что голову сломаешь, прежде чем разберешь, что к чему.

«Не её я автор, явно не её!»

- Заключим союз, - предложил Борис Петрович. – Мы вас вводим в курс дела, − и вперед, к раскрытию новых тайн!

- А моя роль? Помимо оказания вам помощи в исследованиях?

- За вами издательство. Вам нужен бестселлер, Лерочке – монография перед защитой диссертации, а мне - подтверждение научных гипотез.

Я сделал вид, что раздумываю, и после паузы небрежно кивнул:

- Согласен.  Когда начнем?

- Чего откладывать? Завтра, с самого утра. Встречаемся ровно в семь у центрального входа гостиницы «Космос», вы её найдете сразу, там две высокие башни.

При слове «семь» я уныло почесал затылок. Хоть ранняя пташка и протирает клювик, сам я был поздней. Но открывать свои слабости перед Лерой не мог. И потому согласно кивнул.

- Обменяемся номерами? У вас есть моя визитка. − Я надеялся получить телефон Леры. Но она мне его не дала.

* * *

Вернувшись домой, я позвонил издателю и сообщил, что придется задержаться.

- Что значит «задержаться»? – заорал он.

- Не кипятись! Тебе ведь нужны новые идеи?

- Поэтому и хочу тебя лицезреть. Тут кое-что наклевывается.

- Моя тема наверняка интереснее.

- А в Москве её реализовать нельзя?

- Нельзя.

- Почему?

Пришлось кратко рассказать ему о встрече в кафе, и о том, что узнал от новых знакомых. Естественно, я ожидал, что издатель будет в восторге, наградит меня самыми лестными эпитетами. Однако последовал лишь вялый вопрос:

- И что?

- Как что? Улица Холодных Ключей…

- Деревенские сказки, - перебил он меня. Тебя водят за нос.

- Зачем?

- Уж не с какой-то личной, потаенной целью. Просто существует легенда, и кто-то слишком сильно поверил в неё. И почему-то пытается впутать в эту историю тебя. Писатели порою так легковерны.

- А если в том месте действительно происходит что-то непонятное и необъяснимое?!

Редактор немного помолчал и сказал:

- Говоришь, улица Холодных Ключей?.. Я перезвоню.

 

Вечер, словно опытный парфюмер, приглушал яркие утренние ароматы и раскрывал таинственные новые.  Сон смежал мне веки, уводя в долину беззаботного счастья. А он требует, чтобы я вернулся в Москву, туда, где не смогу общаться с Лерой.

Не дождется! Лучше уж я его больше не увижу.

«Вот он, легок на помине. Сейчас выскажу все, что накипело!»

Однако  реакция издателя удивила:

- Хорошая идея. Займись этим делом.

«Значит - судьба. Наконец-то она преподнесла мне классный сюрприз».

- А кто такой этот профессор… Морозов? – поинтересовался издатель.

- Не имею ни малейшего представления.

- А наше правило: идя в бой, выбирай партнеров?

- До боя еще далеко…

Усталый, но довольный я доплелся до кровати, упал на жесткую перину. Последнее, о чем я подумал: «Не проспать бы…»

 

Небо

ГЛАВА II. Гарри Грибов рассказывает…

…Я ошалело уставился в потолок: ну и бредятина меня терзала! – подумал, вспоминая сон. Будильник – вечный враг, невольно стал лучшим другом.

Пора вставать! Но что-то не так. Уже должно рассвести, а за окнами – темень.

А!.. Я ошибся, когда заводил будильник! Значит, сейчас еще ночь.

Но что это?! Какие-то звуки… похожие на голоса?! Нет, не просто похожие! Кто-то есть в моем доме!

Я вскочил. Ко мне пробрались воры? Тогда почему они так спокойно разговаривают, не опасаясь, что их услышат?

В соседней комнате вспыхнул свет. Они ведут себя как хозяева! Скрипнул стул, затем раздался смех.

Может,  там вовсе не воры, а еще какие-то родственники моей тетушки? Наверное, они часто приезжали сюда и теперь не знают, что появился новый хозяин?

Только было я успокоился, как вспыхнула мысль: входная дверь заперта на засов.

Я тихо подошел к окну… второй этаж! Высоковато, чтобы прыгать.

А голоса и смех в соседней комнате не умолкали. Похоже, незваные гости и впрямь не имеют враждебных намерений.  Но не игра ли это, чтобы притупить мою бдительность?

Что-то не сходится! Зачем им привлекать к себе внимание? Хозяева могут сообщить в полицию. С ума сойти, я так испугался, что перестал нормально соображать! Я схватил телефон, набрал 02. Механический голос сообщил: «Данный вид связи недоступен». Как недоступен? Почему?

Я снова позвонил и вторично нарвался на тот же ответ. Что делать? Под руку попалась старая швабра, пригодится для защиты. И снова – голоса: мужской и женский, я прислушался и вдруг понял, что уже слышал их. Быть не может!..

Я неожиданно вошел в соседнюю комнату.

 

Борис Петрович сидел за столом и, держа в руках игральные карты, проделывал с ними различные фокусы: подбрасывал – и карты превращались в бумажную ленту; с ходу разбивал колоду на две абсолютно равные части. Виртуоз!

Но еще больше удивляла перемена  Леры: глаза ее были так сильно подведены, что казалось, будто на ней черная полумаска,  кроваво-красная помада на губах делала ее похожей на только что насытившуюся вампиршу.

- А вот и наш друг! – вскричал профессор. – Садитесь. Сыграем. Самое простое – двадцать одно. Знаете правила игры?

- Как вы попали сюда?

- Не мудрствуя лукаво, пришли проведать нашего нового компаньона.

Лера расхохоталась низким, грудным смехом. У меня голова пошла кругом…

- Условия следующие, – подмигнул Борис Петрович. – Ваша возьмет − и в предстоящей экспедиции я не партнер, а  раб великого писателя! А коль наоборот, не взыщите, но вы на улице Холодных Ключей будете исполнять все мои приказы.

В карты я играл неплохо, однако уж слишком «опасной» показалась колода в руках бородатого профессионала. Я отказался.

- Боится! – хохотнул профессор.

- Боится, - подтвердила Лера, обнажив в кривой усмешке сверкающие зубы.

Ее издевка толкнула меня идти в ва-банк:

- Играем! Но сдавать буду я.

- Вы и только вы! – радостно подтвердил Борис Петрович.

Я перетасовал карты, дал противнику снять, затем положил одну себе, одну – ему. Профессор открыл десятку крестей, за ней последовала еще одна десятка - пиковая.

- Подружки вы мои, - поцеловал он карты и радостно добавил: – Двадцати достаточно. Даю вам шанс.

Шанс невелик, но играть надо. Первой картой оказалась восьмерка, за ней – семерка, третьим вышел валет. Приходилось рисковать!

Чувствуя, как от странной игры перехватывает дыхание, я вытащил… даму червей. Вот они, желанные три очка[1] .

Что-то заставило меня внимательнее вглядеться в карточную спасительницу. Ба! Она как две капли воды похожа на женщину из сна, приказывавшую мне вернуться в Москву.

Профессор злобно выругался, Лера взвизгнула; ее визг перерос в пронзительный звон. Звенело так, что раскалывалась голова…

 

Теперь это точно был будильник, а за окном белело утро. Но потребовалось время, чтобы понять: вот она, истинная реальность без удивительных ночных гостей.

Быстро в ванну! Потом – чай и бутерброды. Я уже собирался уходить, как взор упал на стол. Там лежала… колода карт!

От неожиданности я раскрыл рот. Как она оказалась здесь? Я напряг память: по-моему, я нашел ее где-то в комнате… или нет?! Раздумывать было некогда. «Конечно, я. Кто же еще?»

Кажется, я готов был посмеяться над ночной фантасмагорией.

 

* * *

Гостиницу «Космос» я разыскал довольно быстро и оказался на месте раньше времени, что так не типично для писателя Гарри Грибова, всегда и повсюду опаздывающего.

Я внутренне восхитился своей пунктуальностью и с любопытством наблюдал пробуждение города. Вскоре я уже не торчал у гостиницы, точно одинокий куст в пустыне. Окружающее меня пространство заполняла жизнь, хотя и не такая кипучая, как в столице.

Ожидание затягивалось. Я начал было думать: не пошутили ли со мной?

Вот уже четверть восьмого, половина… Я не выдержал, позвонил профессору.

- Гарри? – послышался взволнованный голос. – Вы на месте?

- Да. Если мне не изменяет память, договаривались на семь.

- Дико извиняюсь. Мы скоро будем. Минут через десять…

«Хорошее начало сотрудничества!»

- …Вам привет от Лерочки.

Будто бальзам на душу! Я более не сердился на моих новых партнеров. Чтобы унять нетерпение, я принялся смотреть по сторонам. Мимо прошла женщина. Я бы не обратил на нее внимания, если бы не ее хищно изогнутый нос и пронзительный взгляд, брошенный в мою сторону. Женщина из сна?!..

Несколько  минут я не мог выйти из оцепенения. Когда же оглянулся  вслед незнакомке, − ее и след простыл. Однако в ушах опять зазвучало грозное предупреждение…

«Перестань, - сказала я себе. – Она просто зашла вон в тот подъезд или в следующий. И схожесть ее с женщиной из сновидения – чистая случайность. И вообще: что за глупость  вспоминать сны?»

 

Наконец-то появились Борис Петрович и Лера. Никаких  извинений по поводу  опоздания не последовало. Профессор обвинил во всем пробки (в Старом Осколе пробки?), женскую медлительность (и Лерочка попала под раздачу!), а затем и правительство, которое перевело время на два часа вперед[2] . Отругав кого только можно, кроме себя, Борис Петрович безо всякого перехода спросил:

- Готовы?

- Да, - подтвердил я, бросив взгляд на Леру.

- Тогда в путь!

- И сколько времени нам добираться?

- Это на другом конце города. Пес с ним, с расстоянием, не Москва. Не пройдет и получаса, как будем на месте.

Вскоре мы оказались за городом. Шофер остановил машину.

- Дальше не поеду, мы договаривались. Не то, чтобы я боялся. Но сами понимаете…

- Понимаем, – выходя, прокряхтел Борис Петрович.

- Пойдете прямо и направо.

- Спасибо, мы там были.

Шофер посмотрел на нас с непередаваемым удивлением и, быстро развернувшись, уехал.

- Боится? - полюбопытствовал я.

Профессор что-то буркнул и двинулся вперед с такой скоростью, что мы с Лерой едва поспевали за ним. Я заметил, что по мере того, как мы шли, людей становилось меньше и меньше. Скоро местность совсем обезлюдела. Похоже, улица Холодных Ключей вызывала у оскольчан чуть ли не ужас. В воздухе невольно повисло напряжение.

Чтобы разрядить ситуацию, я решил заговорить с Лерой. Но о чем? Обычно я чувствовал себя в женском обществе довольно раскованно, теперь же усиленно искал слова и не находил. Наконец, брякнул первое, что пришло на ум:

- Как вы сегодня спали?

- Как всегда, нормально.

- А мне вот приснился странный сон…

И я пересказал его, естественно, только первую часть - блуждания по неведомой улице (никакой карточной игры, никакой Леры в образе вампирши!). Борис Петрович, видимо,  внимательно прислушивался, потому что воскликнул:

- Как вы говорите: женщина в капюшоне с пронизывающем взглядом и орлиным носом?

- Вы с ней знакомы? – шутливо поинтересовался я.

Профессор не ответил. Но мне показалось, что он что-то знает.

- Пес с ней, с той женщиной, - пробормотал Борис Петрович. – У нас более важные дела.

Редкие прохожие, словно догадываясь о наших намерениях, поглядывали на нас с опаской и недоумением. Я осторожно поинтересовался:

- А у нас не будет там неприятностей?

Борис Петрович пробурчал нечто невразумительное, Лера продолжала хранить молчание. Уникальные у меня партнеры!

- Пришли! – благоговейно произнес профессор.

Улица, которая открылась моему взору, скорее напоминала деревенскую: мощеная булыжником дорога, одно- и двухэтажные дома, большей частью деревянные; все неуютное, неухоженное, точно никто ничем здесь не желал заниматься.

Борис Петрович понял меня без слов:

- Тут действительно никого нет. Я стучал в каждый дом.

- Может, вам просто не открыли?

- Не говорите глупостей.

- Да, но не каждому гостю ныне открывают.

- Повторяю: местные уехали, а чужие селиться не желают, даже «назойлиые соседи с юга».

Я вдруг ощутил дикое желание вернуться назад. Извинюсь

перед моими спутниками и смотаюсь отсюда под каким-нибудь предлогом. А издателю скажу, что вся информация об улице Холодных Ключей высосана из пальца.

И в этот миг я встретился взглядом с Лерой. Нет, не мог я ударить в грязь лицом перед такой девушкой! Пойду, и будь, что будет.

Мы шли, а окружающая картина не менялась. Вновь вспомнился сон: как все совпадает! Правда, пейзаж той улицы был несколько иной: холмов вон тех не было. Но суть – одна.

Ничего особенного мы не наблюдали: никаких призраков и быстрой смены светового дня ночью. А пустующих сельских районов в России тысячи.

Я не выдержал и высказал свои мысли профессору, он лишь засопел:

- Вы хотите, чтобы все было как по заказу. Дай Бог, если вообще что-нибудь увидим: сегодня, завтра или через неделю.

Налетевший ветер застучал в темные окна домов, пригнул к земле траву и сорняки. Я взглянул на небо:

- Тучки, друзья.

- И что? – сердито спросил профессор.

- Предупредил на всякий случай.

Я так надеялся, что профессор предложит вернуться. Ничего подобного! Он с неистовой одержимостью двигался вперед. И вдруг среди однообразных маленьких домиков  возник  настоящий «дворец»: четырехэтажный особняк с большими колоннами, обнесенный железным забором. И тут никого? Что-то не верится.

- Этот дом построил известный московский телеведущий Рафаил Бумбеков, - пояснил Борис Петрович. - У него много программ, посвященных русскому вопросу. А недавно он запустил проект «Самые жуткие катастрофы».

- Он из этих мест?

- Дело не в этом. Просто регион тут спокойный, теплый  по сравнению со столицей. По моим данным Бумбекова здесь навещали многие знаменитости: политики, бизнесмены, представители шоу-бизнеса. Устраивали загулы с ордами красавиц!

- А этот Бумбеков тоже слинял?

- Раньше других. Есть предположение, что во время очередного такого загула исчезли два крупных политика. Просто сгинули в небытие.

- Информация об этом в прессе была?

- Возможно, и нет. Кто такие наши политики? Никчемное позавчера! Их просто заменили двойниками – и дело шито-крыто!

Дом Бумбекова притягивал как магнит. Нет, не оригинальностью архитектурной постройки, он будто собирался что-то сообщить мне…

- Пойдемте, - сказал профессор.

Однако я жестом остановил его, внимательно смотря на дом, который интриговал все больше и больше. Я уже не стремился сбежать с улицы Холодных Ключей.

И тут мне показалось, будто за нами кто-то наблюдает.

На противоположной стороне улицы странно шелестели кусты, и виноват в том был не только ветер!

- Смотрите! – крикнул я. – Там…

- Что? – насторожился профессор.

- Люди или?..

В кустах что-то промелькнуло, и Борис Петрович, точно гончая, бросился  туда. Когда мы подошли, профессор рыскал по земле, словно хотел обнюхать  каждую травинку. Он поднялся и сконфуженно покачал головой.

- Возможно, мне показалось… − начал я.

- Нет, молодой человек, не показалось. Я тоже что-то видел!

Мы снова двинулись по центральной и единственной улице. Впереди показался еще один особняк, уже старинный, явно требующий реставрации. Внезапно меня осенило:

- Не тут ли жила Маргарита Егорова?

Профессор кивнул. Через пустые окна первого этажа просматривались комнаты, заваленные мусором. А что если проникнуть в дом, по которому разгуливает дух Маргариты? Однако романтика Дон Кихота победил рассудительный Санчо Панса: «Дудки! Пусть рискуют другие».

Невдалеке я заметил озеро, мое писательское воображение тут же нарисовало молодую девушку, худую и бледную, бегущую к нему. Я мысленно закричал: «Стой!», и она… остановилась, словно  у нее возникло сомнение: стоит ли совершать смертный грех?

Жизнь так прекрасна, в мире столько счастья и любви. И у нее еще все это будет! Но боль разрывала душу, боль оказалась сильней, она заглушила все доводы рассудка. Девушка сделала роковой шаг в сторону озера…

- Что с вами? – спросила Лера.

- Со мной?..

- Вы будто застыли.

- Представил, как погибла Маргарита.

- Ну и ну, − иронично передернула плечами Лера.

- Вот вы и познакомились с улицей Холодных Ключей, − заключил профессор.

- Познакомился. А дальше, что?

- Я же говорил: призраки по заказу не появляются. Будем надеяться, что в следующий раз повезет больше. Или у вас предложение: устроить пикник на обочине?

- Думаю, надо заглянуть в пустующие дома. Что-то интересное, возможно, осталось.

- Что значит «интересное»? – едко осведомилась Лера.

Вспомнив о собственной значимости, я почувствовал себя «лидером». Пусть они знают об улице Холодных Ключей гораздо больше меня, но… сколько их, этих профессоров с трясущимися бородками. А писатель Грибов – один! И, главное, Лера поймет, с кем имеет дело!

- Мне кажется, надо бы обследовать дома, - повторил я. - Вдруг найдутся записи о странных событиях, дневники.

- Ничего там нет, - махнул рукой Борис Петрович, а Лера с неизменной иронией заметила:

- Сельские жители не ведут дневников.

«Решили поставить меня на место? Не получится, ребята!»

Естественно, объектом моего ответного удара стал самонадеянный профессор. Я слегка сдвинул брови и спросил:

- Откуда вы знаете, что нет? Значит, вы туда заходили?

Борис Петрович смутился, стал похожим на жалкого мародера, который пробирается на поле брани, чтобы стащить у погибших бойцов какую-нибудь мелочь.

- Мы с Лерочкой осматривали дома, - забормотал он.

- И что, у Бумбекова ничего не нашли?

Профессор нахмурился  и промолчал. Я поменял тактику, предложил заглянуть в любой дом, мол, вдруг мой свежий взгляд заметит что-нибудь необычное. Борис Петрович поддержал меня.

Дом,  в который мы вошли, был одноэтажный. Три пустые комнаты и кухня.  − Так везде, - усмехнулся профессор.

- И у Бумбекова?

- Не знаю, − неохотно ответил Борис Петрович.

- Отчего? Вы не были в его доме?

- Так ведь то собственность БУМБЕКОВА!

- И что? Ведь он известный телевизионщик, вполне мог заснять что-то важное.

Профессор замялся. Ну, все понятно! Это ведь мне, Гарри Грибову, плевать на «авторитеты», поскольку в основном они действительно – АВТОРИТЕТЫ. Они уйдут, а мы (истинные таланты!) останемся.

- Борис Петрович, вы говорили, что и он сбежал.

- Да, но дом-то наверняка под охраной: сигнализация и прочее.

- Вот и проверим.  Не понимаю, профессор, что вас останавливает? Исследователи проникают в гробницы древних фараонов, а тут какой-то Бумбеков.

Профессор мялся, поглядывая то на меня, то на Леру. Ассистентка нашла простой выход:

- Борис Петрович, мы все равно не сможем  войти в дом Бумбекова.

Профессор сразу прибодрился:

- Почему? Попробуем! Отрицательный результат – тоже результат.

Мы пошли в обратном направлении и вскоре вновь оказались перед роскошным особняком. Едва я подошел к железным воротам, как услышал за спиной робкое покашливание. Профессор стоял с опущенной головой, словно извинялся перед могущественным хозяином. Вероятно, в душе его шла борьба: с одной стороны, желание отыскать нечто  сенсационное, с другой – ответственность за незаконное вторжение  в дом особо важной персоны.

Если честно, я тоже не верил, что нам удастся войти, зато Лера оценит мою храбрость. Скорее для вида я толкнул створку железных ворот, и она… открылась. Резиденция Бумбекова словно приглашала нас.

И тут, как и профессора, меня охватила нешуточная тревога. Не совершаем ли мы непоправимую ошибку? Что если ворота автоматически захлопнуться?! Никто не придет нам на помощь в этом забытом Богом и людьми месте. На всякий случай проверил телефон: здесь даже связи нет!

Но желание проникнуть в особняк пересилило. Лера двинулась за мной, последним лениво плелся Борис Петрович.

 

…Вроде бы особняк Бумбекова не собирался превращать нас в узников. Мы прошли по дорожке мимо засохших клумб к пустому бассейну. Далее начинались мраморные ступеньки, которые вели непосредственно к дому. Лера оказалась права: проникнуть сюда (нам, обычным гражданам, а не профессиональным домушникам) невозможно: двери закрыты, на окнах решетки. Нас допускали только до определенной черты.

Мы обошли дом, надеясь уловить хотя бы малейшие признаки жизни. Ничего и никого; все обычно до безобразия. Но вскоре мне показалось, что из опустевшего особняка исходит странный холод. Я невольно вздрогнул и отступил на шаг. Обернувшись, увидел, что лицо профессора стало белым как мел. У него такие же ощущения? И тут я подумал: «Борис Петрович не случайно не хотел идти сюда. Дело не в том, что он трепещет перед авторитетом, а совсем в другом…»

Я понял, что знаю слишком мало об улице Холодных Ключей. Борис Петрович поделился лишь жалкими крохами информации. А без нее – никуда.

И вдруг из пустого дома  послышался женский голос – то ли пение, то ли плач…

«Мне это только кажется?»

- Пойдемте отсюда! – умоляюще произнес профессор.

Я и Лера согласно кивнули. Нельзя, не зная ничего о противнике, заходить на его территорию.

Мы вышли за железные ворота и двинулись прочь. Вскоре покинули и саму улицу Холодных Ключей. Покинули без происшествий.

 

ГЛАВА III. Гарри Грибов рассказывает…

После подобной прогулки оказалось не лишним зайти в бар.

- Вы мне рассказали далеко не все. Точнее, ничего не рассказали! Что вы скрываете? – напрямик спросил я.

Борис Петрович хмуро опустошил большую кружку пива и заметил:

- Мы сами пытаемся проникнуть в тайну. Но пока…

- Уважаемый профессор, - решительно возразил я, - не говорите чепухи. Моя ошибка, что я отправился с вами, толком не выяснив: куда и зачем? Но эту ошибку  я исправлю. Что-то есть в Интернете, что-то узнаю из других источников. Мне нужно быть с вами если на равных…

Меня прервала румяная официантка  с подносом, уставленным кружками с пивом. Это уже был второй наш заказ.  Борис Петрович припал к кружке, точно мучимый безумной жаждой. Я не торопил его с ответом. Но ведь что-то отвечать ему все равно придется.

- Получается, молодой человек, будто мы вас водим за нос.

Вероятно, он ожидал услышать с моей стороны интеллигентские заверения типа: «Я другое имел в виду», или «Поймите меня правильно, проясните ситуацию». Ничего подобного. Я ответил прямо:

- Да.

- Вот тебе раз! Я вам показывал заметки.

- Заметки – чушь! Это – лишь маленькая увертюра к главному. А главного не последовало.

- Вы словно подозреваете нас в заговоре, – пришла на помощь шефу Лера.

Я подбоченился и решил блеснуть перед ней неоспоримой логикой:

- Вы спокойно приходите в то место, из которого все бегут. Напрашивается вывод: вы люди смелые, фанаты науки, готовые ради нее на все, − моя ирония звучала в каждом слове.

- Так и есть! – воскликнул профессор.

- Допустим. Но для чего вам приглашать в компанию чужака? Вроде бы объяснение было: нужны хорошие связи в издательском бизнесе. И тут - новое «но»: если материал сенсационный, любой издатель ухватится за него. Иного  быть не может - рынок!  Так что я вам по большому счету не нужен.

Далее, предположим, вам необходим человек, способный легко и безукоризненно излагать факты.

- Совершенно верно! – вступила Лера. – Ваш стиль великолепен! Вы – один из лучших авторов в России.

С такими дифирамбами в адрес Гарри Грибова спорить сложно.

- Пусть так. И все же я вновь получаюсь лишним звеном. В каждом серьезном издательстве есть люди, которые обработают ваши «бесценные» материалы, ни в малейшей степени не претендуя на соавторство. Так что – очередная серьезная неувязка. И потом,  слишком уж спокойно вы выглядели на улице Холодных Ключей. Почему? Ведь там столько всего неожиданного – и внезапно наступающая ночь, и призраки. А вы их не боялись!

- Призраки – не выдумка! – взвизгнул профессор. – В материалах, которые я вам показывал, говорится о реальных событиях.

- Не спорю. Мало того, уверен, что на улице Холодных Ключей действительно происходит нечто весьма странное. Но сейчас, во-первых, я пытаюсь разобраться в причинах вашего неоднозначного поведения, а во-вторых, напомнить, что я − писатель, способный понять то, что недоступно другим.

- И что же вы поняли? – лениво поинтересовалась Лера.

Точно так же, как на публичных встречах с почитателями моего таланта, я несколько минут морщил лоб, щелкал пальцами, готовя слушателей к «мощному залпу». Затем с коварной улыбкой сказал:

- Вы знали, что во время нашей прогулки по улице Холодных Ключей нам ничто не должно угрожать. Вы показывали мне второстепенные детали, например, полуразрушенный дом, где проживала девушка из мифов, Маргарита Егорова. Но стоило мне заговорить об особняке Бумбекова, как вы стали сами не похожи на себя, уважаемый профессор. Может быть, там – ключ к разгадке?

- Если бы я знал, что он находится там! – взорвался Борис Петрович. - Я бы… сделал подкоп! И пес с ним, с законом!

- В самом деле? – с сарказмом спросил я. – О нет, вы бы не стали делать подкоп.  Потому что гораздо безопаснее выдвигать всевозможные гипотезы, не являясь участником события. Профессор Морозов просто высказывает предположения, что там могло бы быть то или это, те или иные события происходили именно так, а не иначе.

Оппоненты не терзают ваше имя, вашей аспирантке никто не ставит палки в колеса при защите диссертации, ведь все исследования носят гипотетический характер. И таких ученых – тысячи: простых, незаметных, претендующих лишь на звания. Они вещают о пирамидах на Венере, или возможном нахождении Атлантиды. Но! «Не трогайте нас! Мы только предполагаем». А тут еще и Грибов подвернулся, а вместе с ним и возможность состряпать романчик, смотришь, и литературная премия наклюнется.

Я не видел, чтобы кто-то с такой яростью рвал собственную бороду. Стоило ожидать, что Лера в очередной раз бросится на защиту шефа. Однако реакция девушки удивила меня:

- А ведь действительно, мы касались вершков, но до корешков не доходили.

- И ты, Брут! – профессор воздел руки. – Лерочка, вы подозреваете  меня в чем-то недостойном?!

- Нет, – покачала головой ассистентка.

- Подозреваете! Может, вам поменять научного руководителя? Возьмите вон его. Известный беллетрист. Он всему научит!

- Зачем вы так? Просто и у меня есть вопросы, на которые я хотела бы получить ответ. Почему только вы решаете, когда нам идти на улицу Холодных Ключей? А несколько дней назад − мы как раз были там− мне показалось, будто в атмосфере происходят какие-то непонятные изменения. Едва я на это намекнула, как вы тут же дали команду уходить. Затем сообщили в Москву, что, мол, и сегодня ничего особенного не произошло. Нам продлевают командировку, надеются на результат, а мы лишь без толку разминаем ноги.

- Неправда! – вскричал профессор. – Когда сегодня в кустах промелькнуло что-то подозрительное, я молнией бросился туда.

- Может, зверек какой забежал или ветер подул? - подлил я масла в огонь. - Кстати, теперь я абсолютно уверен, что мне показалось.

Лера бросила на профессора взгляд: «И вы поняли, что ему показалось. Но зачем-то разыграли комедию».

Ясно, Борис Петрович не признался бы никогда. Но, похоже, к стенке мы его приперли основательно.

- Что ж, – ледяным тоном произнес профессор, - раз вы больше не хотите с нами сотрудничать, я не настаиваю.

- А я бы хотела видеть его в нашей команде, - возразила ассистентка.

Это был удар ниже пояса. Маленькая империя Бориса Петровича – он да Лера – готова была разрушиться.

Профессор надулся. Следовало изменить тактику.

− Борис Петрович, - примирительно начал я, - работать с вами интересно, вы – кладезь знаний. Но жаль, не используете до конца весь свой гигантский потенциал. Раскрутим дело на полный оборот, а? Приблизимся к тайне, сколь бы опасной она не была?

- Я работаю… я пытаюсь… - слабо оправдывался профессор. – Я только «за»!

- Вот и прекрасно! Тогда проясним ряд вопросов. Вы слышали странный голос, который доносился из дома Бумбекова?

- Не настолько ясно, чтобы ответить утвердительно.

- Почему же вы поспешили уйти?

- Мы – на чужой территории. Дело могло закончиться неприятными разбирательствами, иском.

- Да, но голос был похож на женский. А что, если женщина нуждалась в помощи?

- Повторяю, я не уверен, будто что-то слышал.

- Шеф, а я слышала, - вновь поддержала меня Лера.

Даже припертый к стенке профессор не желал ничего признавать, лишь  упрямо повторял:

- А я не уверен.

Пришлось зайти с другого конца:

- Дом Бумбекова как-то связан с тем, что происходит на улице Холодных Ключей?

Опять последовал обтекаемый ответ:

- Не исключено…

- Но каким образом?

За такую настойчивость в брошенном в мою сторону взгляде «ледяной» Леры впервые промелькнула легкая благодарность.

- Хорошо! – сказал профессор. – Я постараюсь ответить на все ваши вопросы.

Итак, - приложившись к очередной кружке пива, начал он: - вам известно, что представляет собою большой адронный коллайдер?

Я задумался: что-то я о нем читал. Поэтому ответил уклончиво:

- Очень немного.

- Это ускоритель тяжелых частиц на встречных курсах, - важно продолжил профессор, наконец-то ощущая полное преимущество перед оппонентом. – Он предназначен для разгона протонов и тяжелых ионов и для изучения продуктов их соударений. Теперь понятно?

- В общих чертах, − я сделал умные-умные глаза.

- Есть предположение, что при выходе коллайдера на определенный уровень мощности возможно образование кротовых нор!

- Дело серьезное, - пробормотал я.

- Вы понимаете разницу между кротовой норой и черной дырой, − взглянув на меня, спросила Лера.

До чего ужасно быть олухом да еще в глазах Леры. Пришлось сыграть роль важной персоны, требующей отчета от своих подчиненных. Я задумчиво посмотрел вдаль, потом молча кивнул: мол, говорите, а я проанализирую.

- Кротовая нора представляет собой туннель, который связывает разные части времени и пространства. Через него можно оказаться в прошлом или будущем, в другом измерении или иной галактике. Но, в отличие от черной дыры, куда «попадают с концами», из кротовой можно вернуться назад.

- Путешествие во времени?! – наконец-то осенило меня.

- Правильно, – зашипел профессор. – Надо только искривить пространство, и тогда действительно можно попасть в другое время.

- Теоретически, профессор, - вставила Лера.

- Практически тоже, – махнул он рукой.

- И вы считаете, что события на улице Холодных Ключей каким-то образом связаны с этим коллайдером?

- Не просто считаю, - подмигнул Борис Петрович. – Я это знаю!

- Откуда?

- Не принимайте меня за идиота, молодой человек. Я не выдам источника важнейшей информации. Но скажу одно: в работе коллайдера произошли кое-какие неполадки. Поэтому на земле стали появляться в большем, чем обычно, количестве, кротовые норы. В том числе и здесь, в Старом Осколе.

- Значит наступление внезапной темноты на улице Холодных Ключей?..

- Это момент соприкосновения разных измерений.

- А призраки?  Это люди из прошлого или будущего?!

- Какой вы догадливый!

- Тогда ваше поведение, профессор, необъяснимо. Есть возможность перевернуть представление о Вселенной, а вы осторожничаете.

- А вы не понимаете! Кротовые норы – штуки коварные, неизученные. Считается, что из них можно вернуться. Только пока никто из исчезнувших на улице Холодных Ключей обратно не явился. Да, можно сказать, я хожу рядом с тайной, однако черту не переступаю. Боюсь! В том числе и за вас, Лерочка! Наша цель – собрать как можно больше фактов. А совать голову неизвестно куда… извините.

-  Теперь мне понятно, отчего вас так пугает особняк Бумбекова. Он в эпицентре загадочных событий, верно?

- Допустим.

Инициатива вновь перешла ко мне.

- Борис Петрович, утром я спросил у вас о женщине с орлиным профилем. Вы сказали, будто не знаете ее...

- Шеф, надо все рассказать, - в который раз поддержала меня Лера.

- Хорошо, - мрачно буркнул профессор. – Когда мы повстречались с той дамой?

- Два дня назад.

- Точно! Вот этот котелок, - он выразительно постучал себя по лбу, – помнит любую мелочь. Итак, два дня назад мы с Лерочкой прогуливались по улице Холодных Ключей. Было, как обычно, безлюдно, и ничто не предвещало неожиданного приключения, как вдруг  впереди возникла фигура, на которой, несмотря на жару, был плащ с капюшоном. Подойдя ближе, поняли: это женщина! И вот здесь начинается самое любопытное: Лерочка утверждает, будто женщина просто проходила мимо дома Бумбекова…

- Утверждаю, - кивнула та.

- А я заявляю: она выходила из дома. Я не могу ошибаться.

- Я тоже.

- Не будем спорить. Важно другое – нам обоим удалось сфотографировать женщину. И вот что получилось…

Он протянул мобильник. На дисплее  – дорога, без малейшего намека на присутствие человеческого существа. Я поинтересовался:

- Вы не перепутали снимки?

- Нет, это именно тот снимок! Как видите, ее нет, хотя должна быть! Точно также и у Леры.

- Странно. А что дальше? – спросил я.

- Женщина бросила нам ту же фразу, что и вам: «Возвращайтесь в Москву!»

- И больше ничего?

- Ничего! Только сказано это было таким тоном, что мы ощутили угрозу.

Я – смелый человек (вот уж во что слабо верилось!), но… не по себе стало… не по себе. Все словно куда-то провалилось, растворилось - ни дороги, ни домов... Некоторое время брел, будто во сне.

- И я была, точно в оцепенении, - призналась Лера.

- Когда же мы пришли в себя, то решили догнать незнакомку. Но ее и след простыл.

- А зайти в какой-нибудь она дом не могла?

- Все возможно.

- Тогда следовало поискать ее.

- В тот момент мы посчитали самым правильным поскорее уйти, - признался Борис Петрович.

Но в брошенном на него взгляде ассистентки читалось: «Это вы посчитали».

- А что если она живет на улице Холодных Ключей?  - размышлял я. - Или где-то  поблизости?

- На улице Холодных Ключей мы ее больше не встречали.

- Кстати, мне показалось, будто я ее  видел еще раз.

- Где? – округлились глаза профессора.

- У гостиницы «Космос». Как раз перед вашим приходом.

- Показалось или?..  − попросила уточнить Лера.

Я задумался… А ведь со стопроцентной уверенностью сказать не могу.

- Даже если показалось, надо было подойти, найти предлог познакомиться, - добавила она.

- Вот так запросто? Ну, нет! Я солидный человек…

- Не только солидный, а выдающийся, - с медовой колкостью заметила Лера. – Любая женщина почла бы за честь, если бы Гарри Грибов завел с ней разговор.

- Оставим пока женщину в капюшоне в покое. Если мы одна команда, давайте разработаем план дальнейших действий. Если нет…

- Если нет? – переспросила Лера.

- …Тогда каждый ищет разгадку самостоятельно.

Борис Петрович и Лера переглянулись. Моя дерзость сразила профессора наповал! Он ехидно поинтересовался:

- И с чего начнете? Простите, я не пытаюсь выведать страшный секрет?

- Ну что вы! – в тон ему ответил я. −  Во-первых, из своих источников узнаю как можно больше об улице Холодных Ключей. Во-вторых, постараюсь проникнуть в особняк Кумбекова…

- Бумбекова! - усмехнулся профессор. – Решились на крупное дело, а даже фамилию не запомнили.

- Пес с ней, с фамилией, - передразнил я Бориса Петровича. − Для меня важно, что творится внутри дома.

- Предположим, мы в одной команде…

- Тогда больше никаких околонаучных «изысканий». Работаем серьезно, копаем глубоко.

- Как затянула вас эта улица!

- Мой принцип − любое дело доводить до конца.

Наступила пауза. Борис Петрович, судя по всему, ушел в свои мысли. Лера тоже молчала. Если старик и упал в ее глазах, то все равно он оставался шефом!

- И не затягиваем, - продолжал я атаку на профессора. - Времени у нас немного. Кто-нибудь может опередить  и докопаться до тайны особняка.

- Начнем завтра с утра, - бросил Борис Петрович. – О месте встречи договоримся по телефону. Я позвоню.

Прощание получилось скомканным. Профессор подхватил ассистентку по руку и увел. А она так соблазнительно вильнула бедрами, что я с грустью подумал: «Оказаться бы мне на его месте!.. Ничего! Может статься, что мое место окажется выигрышнее».

 

* * *

Домой я вернулся усталый, измотанный, но сибаритствовать не собирался. Сделал то, что должен был сделать еще  вчера: вошел в Интернет (хотя не слишком доверяю мировой помойке) и попытался разыскать все, что только можно, об улице Холодных Ключей. К сожалению, сведения оказались поверхностными. В основном говорилось о связанных с этим местом легендах. О сегодняшних загадках почти ничего. Почему? Информацию стараются не разглашать? А как же вездесущие папарацци? И откуда мой издатель пронюхал про возможную сенсацию?

Но вот что-то появилось… Местный оскольский журналист опровергает домыслы относительно «знаменитой улицы». На вопрос: почему же люди с нее бегут, − дает «исчерпывающее объяснение»: ужасающая экология,  плохая инфраструктура, и вообще – «не престижное место». Неубедительно! Бумбеков никогда бы поселился там, где ужасающая экология.

И почему все врут? Тот же профессор Морозов. В который уже раз в голове прокрутилось: «Что я знаю о нем?»

Может, Борис Петрович – всего лишь большой фантазер? Но я же помню, что шофер отказался довезти нас до места и высадил квартала за два. Видел заброшенные дома, совершенно безлюдную улицу. Не то, что-то не то…

А женщина в капюшоне? Кто она?

Профессор на связь не выходил. Позвонить самому? Ни в коем случае!

А вообще странный у нас получился разговор в баре: говорили, говорили, а информации – никакой; плана действий не составили. Может, профессор все наврал, в том числе и про дом Бумбекова? Дурак, зачем раньше времени натрепал издателю про классную тему?! Что я ему привезу? Пустоту?

Молчит проклятый профессор!

…События дня утомили. Решение всех проблем пришлось оставить на завтра. Я прилег на кровать, надеясь этой ночью избежать новых кошмаров. И еще надеясь, что мне все-таки позвонят. Лучше бы  Лера… Позвонит и ласково прощебечет: «Дорогой Гаррик, мы одна команда! Завтра с утра отправляемся в дом Бумбекова!» Но пока еще сегодня. Или завтра уже наступило?

 

* * *

Майская ночь окутала город  легкой дымкой. Сон, словно огромная птица, уносил меня  в царство безмятежности.

…Но какая-то сила заставила меня пробудиться. Некоторое время я валялся в кровати, бесцельно уставившись в потолок. Что со мной? Почему я опять бодрствую?.. И тут я поймал себя на мысли, что невольно пытаюсь уловить  малейшие звуки. Все время казалось, что таинственные гости с неизвестными целями снова готовятся посетить мое жилище.

Нет, пока тишина… Но какая! Будто целый мир погрузился в долгую-долгую спячку и ужасно боится пробуждения!

И вдруг… кто-то отчетливо произнес:

- Улица Холодных Ключей…

Я подскочил, оглядел полутемную комнату. Потом сообразил: это сказал я сам!

И вот я будто вновь иду по той же улице, ухабистой, неровной. Но сейчас она не кажется унылой и одинокой, потому что я… держу за руку Леру.

Видение исчезло, уступив место грусти. Еще  донимала жажда. Пришлось пойти на кухню, достать из холодильника бутылку минеральной воды. Но выпить не удалось, рука зависла в воздухе… Кто-то стоял сзади меня!

Я мигом включил свет, и… опять увидел женщину с пронизывающими глазами!

- Уходи! – крикнул я. – Тебя нет. Ты видение!

- Почему же тогда говоришь со мной? – голос у нее был глухой и шипящий.

- И, правда, глупость! Сейчас закрою глаза, а когда вновь открою, ты исчезнешь.

- Попробуй, - с холодным безразличием бросила ночная посетительница.

Я попробовал, увы, она не исчезала! Но это сон! А во сне – свои законы. Попытаться проснуться… «Господи, как все реально!»

- Кто ты? – внезапно я поверил в призрака.

- Твоя судьба, твой рок, - последовал неопределенный ответ, от которого почему-то веяло безысходностью.

Я стоял перед ней, напоминая статую, а когда, превозмогая паралич, пытался что-то сказать, вылетавшие из горла звуки превращались в булькающий хрип.

- Пойдем, - позвала кивком горбоносая гостья.

Дверь в соседнюю комнату распахнулась сама собой. Подчиняясь чужой воле, я вошел, и передо мной возникло… бескрайнее поле, где завывал ледяной ветрище. Куда исчез мой дом? И Старый Оскол ли это? И вообще: моя ли это прежняя жизнь?

Но главный кошмар был впереди. Из мглы показались четыре всадника на огромных худых конях. Их лиц не разглядеть – не только из-за темноты; у каждого опущено забрало. Может, это и хорошо! Вряд ли бы я узрел добрые, ласковые улыбки.

Пересилив себя, повернул одеревеневшую шею к горбоносой ведьме: с какой целью меня отдали на растерзание неведомым палачам? Однако она исчезла.

Но оставались всадники!

Я побежал, да разве от них скроешься? Секунда – и они окружили меня. Сумасшедшее безмолвие прервалось диким ржанием коней и торжествующим хохотом преследователей!..

 

ГЛАВА IV. Из романа Гарри Грибова «История в свободном мышлении»

Когда весь огромный особняк, что на Воздвиженке, недалеко от церкви Знамения Пресвятой Богородицы, уснул, − важный сановник, граф Иван Макарович Луцковецкий, тихонько вышел из своей спальни. Прикрывая рукой трепещущее пламя свечи, на цыпочках – при его-то сановитой фигуре – пошел по нескончаемой анфиладе комнат.

Супруга его уехала на богомолье, и он воспользовался этой благодатью – отправился к Настюше, горничной. Граф то и дело сгонял с губ сладенькую улыбку от  предвкушения белого упругого тела.

И вот она − заветная дверь его душеньки. Он взялся за ручку, открыл… «Засада! Подвох! Предательство! Ах, лукавая девка!» –  заслонил глаза рукой от яркого пламени факелов.

– А! – раздался чей-то злобно-торжествующий вскрик. – Пожаловали!

Иван Макарович опешил: «Что такое?» Его схватили под руки и по ступеням поволокли вниз.

– Ваше Высокопреосвященство, –  произнес кто-то по-французски, – вы только посмотрите: как он поправился за ночь. Не иначе дьявол подкармливает его.

Иван Макарович что-то залепетал, но потом опомнился и воскликнул:

– Да как вы смеете?! И вообще, что здесь происходит?!

– Это ты спрашиваешь у меня, кардинала Ла Балю?  –   чуть ли не лопнул от возмущения человек в красном.

«Какой кардинал Ла Балю? Что жил  при каком-то Людовике? Чушь какая-то!»

− Да что за маскарад вы тут устроили?! Довольно! А то я вас всех!..

– Поджарьте ему пятки,  а потом в клетку, чтоб ни встать, ни лечь!    –  не слушая его, прокричал  человек в красном  и заерзал в кресле от нетерпения.

Иван Макарович, все еще полагая, что это шутка, прогремел в ответ:

– Как бы не так! Тебя самого по приказу короля посадят в нее. А не посадит король, я посажу. Ты ее изобрел,  в ней и сдохнешь! Ну все, хватит!  – Иван Макарович попытался вырваться из рук палачей, подбадривая себя мыслью: «Это всего лишь сон. Сейчас проснусь…»

Однако проснуться не удавалось.

Сановника подвесили на крюк, и его изнеженные пятки лизнуло огненное пламя. «О-О-О…» Но и после этого он не проснулся.

 

* * *

Кардиналу Ла Балю не спалось. Он приподнялся на кровати и кликнул пажа. Тот не явился.

– Дрянной мальчишка,   –  вставая и надевая халат, пробубнил кардинал.

Ну да он так любил прелести мальчишек, особенно дрянных, что, шлепая туфлями без задников по каменным плитам, направился в соседнюю комнату.  И ему вспомнились слова того, бесноватого, из пыточного подземелья.

– Меня, любимца короля, да в клетку! Делирус[3], имбесиль[4] .

Он подошел к двери, открыл и… и полы его халата, и подол длинной ночной рубашки задрались выше головы.

«Дрянные пажи! Шалуны! Что удумали! Папу-кардинала…» –  с лукавой отеческой строгостью мысленно отчитал их Ла Балю и вдруг заорал от ужаса, так как более не чувствовал под собой земли, так как не мог ни встать, ни лечь, а кувыркался в каком-то замкнутом пространстве…

 

* * *

– Что это? Он сошел с ума?!

На весь огромный экран в центре управления полетов появился мужской член, затем голая задница, затем опять член…

«Что такое?» – раздался всеобщий вскрик удивления. Кто-то из астронавтов от долгого пребывания в состоянии невесомости тронулся рассудком?

Все повыскакивали с мест, связь с кораблем внезапно прервалась, но вскоре восстановилась. И теперь уже с экрана кричали астронавты:

– К нам, непонятно каким образом, попал инопланетянин. От него очень дурно пахнет немытым телом и он говорит на каком-то странном французском…

 

* * *

– Невероятно! Не может быть! Но, кажется, она произошла! – вскричал молодой человек, услышав сообщение о неполадках в центре управления полетов. – Кажется, мы устроили!..

– Ты думаешь? – с дрожью в голосе спросил его коллега.

– Думаю, да.  Первую катастрофу во временных измерениях. Мы что-то сместили… Посмотрите!

Все сотрудники лаборатории собрались у большого экрана монитора.

– Так и есть! Ускорение адронов… и… синглетные бозоны Хиггса перепрыгнули в пятое измерение, где они способны двигаться вперед или назад во времени.

– Ты хочешь сказать, Алекс, что произошел  разрыв пространственно-временного континуума[5]?  Значит,  мы сами находимся, неизвестно где и неизвестно в каком измерении?

– А может, катастрофа частичная? И ограничится несколькими смещениями? Необходимо проверить.

– Но как? – в недоумении воскликнули лучшие головы начала XXI века, принадлежавшие ученым научно-исследовательского центра Европейского совета ядерных исследований[6].

− Да просто выйти за дверь, − нашелся один из них.

– Кто пойдет? – вопрос остался без ответа.

Решили тянуть жребий. «Повезло» Алексу.

В сопровождении  коллег он прошел по длинному коридору, точно приговоренный к казни. У двери все остановились: что ждало там, снаружи? Древний человек с камнем в руке? Динозавры?

– А может, будуар м-м Помпадур,  − сказал кто-то.

Алекс приободрился:

– Хорошо бы…

– А может, м-м Дюбарри,  − высказался следующий.

– Она плохо кончила.

– Все мы плохо или хорошо… кончаем.

Этот довод оказался самым убедительным.

Алекс открыл дверь. Ночь нежна, тиха, − сколько эпитетов дано ей, с тех пор как человек взял в руки то, чем можно было писать. В данном случае она была тиха: слышалось даже журчание ручейков в благословенных долинах Швейцарии. И вот в этой тихой стране, оазисе − мучимой кризисами, терактами и другими проблемами – Европы, − лучшие умы устроили самую страшную из  катастроф: нарушили Незыблемый ход времени.

Алекс перевел дыхание и шагнул в неизвестность. Поморгал глазами, очутившись во дворе центра. «Есть надежда…». Он двинулся к проходной и  когда увидел дежурных,  дрожащими пальцами отер мелкий холодный пот со лба. Выехав на машине за пределы научного центра, Алекс увидел сверкающую фонарями Женеву, переливающийся в огнях подсветок  Jet d'eau[7]  и успокоился. Катастрофа частична, но это было частичным утешением.

 

* * *

Под гром аплодисментов он проснулся. «Ах, это было вчера…» Рука бессильно упала с кровати, и он попытался, не открывая глаз, в полусне, нащупать початую бутылку рейнвейна. «Ага!» Приподнявшись, сделал глоток. «Успех! Ошеломляющий! Но почему я один? Ах да, Валентина обиделась, − не поехала в Москву, и я был с… ? С одной?.. Двумя… эксцессерками.  Ах, устал!.. Ах, это необременительное бремя славы».

Он сел на кровати, потянулся, на спинке стула заметил бордовую шелковую ленту.

«Какая из двух забыла?» − взял в руки, понюхал.

− У… анис…  анис…  Анисовки бы…

И как-то сразу проснулся. Накинул халат, прошелся по комнате, случайно глянул в зеркало. Насмешливая улыбка: «Красив, черт возьми»,− была полна благодушия по отношению к себе, такому не по земному гениальному.  На столе благоухали лилии.

− В шампанское их! – махнул небрежно рукой, подошел к окну, отдернул штору и… замер.

− Перепил, – продолжил диалог с самим собой, − вчера.  Видения начались. – Он присмотрелся. – Нет, это уже слишком. Какие-то машины времени мчатся по Тверской. Впрочем, что ж в том удивительного, если поэту дано прозревать будущее. − Приложил к глазам тонкие пальцы с отполированными ногтями и надавил на веки. Открыл глаза, взглянул в окно: он по-прежнему прозревал будущее.

«Хватит!» − воззвал к своей гениальности, открыл дверь и кликнул коридорного.

Коридор отеля «Руайяль» поразил его своим странным освещением. Он захлопнул дверь. Оделся, злясь на весь мир. И, делая вид, что ничего необычного не замечает, спустился по лестнице, миновал холл и оказался на Тверской.

Он едва не расхохотался, убедившись, что действительно спит. Ведь только во сне можно увидеть голых людей, разгуливающих по Москве. Мужчины в смешных коротких цветных штанах с волосатыми ногами выглядели уморительно, а женщины… волнующе-забавно: кто в трусиках, кто в набедренных повязках, а кто в брюках. «Ну, это грубо!».

Он все еще стоял на ступенях отеля, не смея шагнуть вниз. Вдруг сон прервется! «А как оказался прав Пушкин! – он пристально, без всякого стеснения (какое стеснение во сне!), принялся разглядывать ноги проходящих мимо женщин. − Воистину, «вряд найдете вы в России целой три пары стройных женских ног». Интересно, а они меня видят? – подумал и ступил на плиты тротуара.

Две дамы чуть посторонились, пропуская его. «Видят! Ну да я же тоже во сне, сон-то мой. Н-да, но и я оказался прав, когда писал:  «Женщина, рассказывающая посторонним о своей  интимной  жизни,  способна выйти из дома без юбки». И вот подтверждение моих слов, − они все без юбок, значит, ничего свято-интимного для них нет. Увы!

Что ж, пройдусь по Тверской будущего, − усмехнулся и в элегантном светлом костюме, в рубашке с крахмальным воротничком начал свой променад по залитой полуденным июльским солнцем Москве.

Несмотря на отнюдь не летний прикид денди прошлого века, на него никто не обращал внимания. Голые волосатые ноги мужчин и бритые женские пробегали мимо. Он с интересом смотрел по сторонам. С удивлением отметил, что памятник Пушкину почему-то оказался на другом месте. Затем влился в людской поток, спускающийся под землю, и вышел на другой стороне  дороги. Немного погодя его внимание привлекла витрина книжного магазина, он вошел. «Значит, книги читать не перестанут», − подумал и сердце предательски дрогнуло. Он не сомневался, что он есть и останется гением в литературе, и пусть это всего лишь сон, но все же… а вдруг его книг нет на полках?

«А!» − увидел на стеллаже надпись «Поэзия». Подошел. Глаза лихорадочно забегали по книжным корешкам:

− Ахматова – угу, все-таки… Блок – понятно, никто и не сомневался. Брюсов – само собой… Бальмонт – несомненно, Гумилев – что ж… Есенин – это да… Жорж Иванов, однако?!..  Маяковский! Еще бы он не докричался до будущего.  А вот и я! Игорь-Северянин! Но как-то скромно.  − Он взял в руки свой томик стихов, взглянул на дату издания 2016 год. − Ого, сто лет отделяют меня от этого дня и тем не менее я есть! А, здесь и биография…

По мере изучения собственной биографии на челе поэта стали проступать капельки пота, несмотря на кондиционированную прохладу магазина. «Долгое время его имя находилось под запретом».  −  Как это? Почему? Да, но все-таки был избран королем поэтов!.. Уехал в Эстонию и… Все!? Как это все? А как же: «Любовь! Россия! Солнце! Пушкин?!»[8] – «…и до конца жизни оставался в эмиграции». – Ему стало не по себе, он рванул крахмальный воротничок. – «Сижу… часто без хлеба, на одном картофеле − наступают холода, дров нет, нет и кредитов…», «побочными способами зарабатывать не могу, ибо болен теперь окончательно»[9]. – Он оглянулся и прислонился к стене. – Бред! Бред! Я никогда не покину Россию!  − «Удивлялся, расспрашивая советских солдат…» − Каких-каких? Советских? − «…вошедших в Таллинн −  что о нем ничего не знают на родине. Умер двадцатого декабря 1941 года». – Как это умер? Я?! И умер?! Нет, когда-нибудь придется, но не в пятьдесят четыре года. Это значит, что мне осталось жить еще четверть века, причем двадцать три года  в Эстонии! В тридцать один год в расцвете славы я покидаю Россию и навсегда остаюсь в эмиграции. Но почему?! – Он с лихорадочной поспешностью пробегал строки биографии. – «Октябрьский переворот… товарищи…» − Неужели?!.. Нет, не может этого быть! – поэт едва сдержал вопль отчаяния.  – Фух,  что это я? Господи, ведь сплю. Ужасный сон. Немедленно проснуться! Все здесь неприятно: и эти полуголые бабы и вообще вся эта разнузданная публика.  − Он бросил томик стихов и поспешил к выходу, надеясь, что выход из магазина станет и выходом из сна.

Но нет! Опять по Тверской снуют странные люди, мчатся автомобили. «Не хватает только крылолёта буеров»[10], − припомнилось из его же футуристического стихотворения.

Он ущипнул себя за руку – больно! «Что же это такое?! – поэт в растерянности оглядывался по сторонам. – Однако после того, что я узнал, жутко хочется есть».

Но почему-то войти в ресторан и, заказав обед, расплатиться царскими червонцами Северянин поостерегся. Идя по знакомо-незнакомым бульварам, он не понимал, зачем и куда направляется. Увидев вывеску «Антикварная лавка», поэт вошел. Отдышался, осмотрелся. «Здесь гораздо приятнее».

− Милейший, − обратился к торговцу, − я бы хотел продать… э…  монеты… золотые. – Он положил на прилавок  два золотых червонца с профилем Николая II.

− Приобрету с удовольствием. Документы, пожалуйста.

− Документы? Ах, да!.. – поэт начал рыться в карманах, представляя, что произойдет, когда он предъявит загранпаспорт, выданный в 1916 году.

Группа иностранцев, вошедших в лавку, отвлекла продавца, что позволило Северянину потихоньку забрать свои червонцы и отойти в угол. Он был полностью обескуражен.

Поэт нахмурился, поймав на себе пристальный взгляд молодого человека. Не зная, что делать, он все еще не решался выйти из лавки, и тут молодой наглый незнакомец подошел к нему и сказал:

− Позвольте мне взглянуть на ваши червонцы.

− Я… я передумал продавать, − бросил Северянин, порываясь уйти.

В тот же самый момент от незнакомца пошел какой-то странный звук. Он сунул руку в карман, вынул какую-то штуку и приложил к уху.

«Бедлам! Не страна, а Бедлам!», − поэт вышел на улицу. Прочел название на углу дома «Старый Арбат» и чуть не упал. Его поддержал все тот же незнакомец из антикварной лавки.

− Простите, − нерешительно начал он, − ведь вы – Игорь Северянин?!

− Д-да….

− Значит, все-таки произошел, − с неподдельным отчаянием махнул рукой навязчивый молодой человек.

− Кто?.. Что?..

− Сдвиг во времени! Да-да, к сожалению, вы не спите. Это реальность. Но почему именно вы? Впрочем, мог бы быть и Юрий Долгорукий.

− Вы не могли бы изъясняться яснее… Яснее, − повторил Северянин, чувствуя, что до незнакомца не очень доходит.

− Да, конечно, я постараюсь вам все объяснить. Тем более что вы жертва этого смещения. Простите, несколько неловко выразился. Давайте зайдем, − он оглянулся в поисках места подходящего для разговора, – в этот ресторан.

− Pardon, но у меня, как вы сами изволили видеть, только царские червонцы.

− О, это пустяки. Вы гость моего времени и я вас приглашаю.

Они вошли в ресторан. После изнуряющего солнцепека в зале веяло восхитительной прохладой. Поэт полюбопытствовал:

− Отчего так? На улице – жара, а в помещение – комфортная температура.

− Это кондиционеры. Ну… такие штуки, которые охлаждают воздух.

− Отлично придумано.

Официант подал меню.

Северянин с интересом принялся его изучать. Хотел что-то спросить, поднял было глаза на своего провожатого, как от того вновь пошел какой-то странный звук. Он опять что-то вытащил из кармана и, приложив к уху, стал говорить, но с кем?

Подали заказанные блюда. Выпив по рюмочке «Столичной», они познакомились.

− Слава богу,  что за сто лет в этом плане ничего не изменилось, − с облегчением вздохнул Игорь.  – Ну а во всем остальном… Андрей Александрович, объясните мне, что же все-таки произошло?

Андрей  Кубенский  не торопился с ответом, подыскивая понятия из жизни прошлого века.

− Признаюсь, несколько затруднительно, но… вы же знаете о машине времени?

− Это не ново.

− Так вот, в начале  XXI века ученые ее создали.

Северянин недоверчиво смотрел на Андрея.

− И я очутился здесь с ее помощью?

− Совершенно верно!

− А где же она?

Андрей помолчал, а потом предложил выпить. Выпили.  Взаимопонимание упрочилось.

− Она далеко. В Швейцарии. Это − такая длинная труба в форме кольца в двадцать семь километров, созданная  для ускорения элементарных частиц. Вообще, главная задача коллайдера, то есть этой трубы – поиск частицы Бога, недостающего элемента в так называемой Стандартной модели мира. – Неожиданно он рассмеялся. – Вы не представляете, сколько было споров, когда часть ученых заявила, что при помощи коллайдера можно искривить пространство.

Кубенский глянул в глаза поэта и понял, что тот ничего не понимает.

− Простите, но машина… то есть, труба… этот… ко-ко -ллайдер… он там, в Швейцарии. А я?.. Фу! Может, я все-таки сплю? – Игорь налил себе водки,  не предложив сотрапезнику. Ужас! Такого с ним никогда не бывало – и опрокинул залпом. – Или не сплю?..

Андрей налил себе, поднес рюмку ко рту и опять зазвенел.

− Что это за штука у вас звенит? – не вытерпел Северянин, после того как Андрей по-французски поговорил неизвестно с кем.

− Это? А! Телефон… сотовый.

Вот когда Кубенский убедился, что писатели не преувеличивают, описывая удивленные глаза размером с блюдце.

− Те-ле-фон? – проговорил поэт, отчего-то при каждом слоге, пригибаясь к столу. − Те-ле-фон?

Теперь Андрей с недоумением смотрел на него.

− Ах, да, конечно,  − догадался он о причине удивления Северянина, − в ваше время они были громоздкие и еще… эту… барышню вызвали.

− Позвольте взглянуть.

Кубенский пододвинул мобильный. Игорь осторожно взял.

− Вот это телефон? – переспросил.

− Да вы позвоните, проверите.

− А как?

− Нажимайте на кнопки с цифрами.

Северянин набрал номер. Телефон не отреагировал. На лице поэта отобразилось: «Вот и выяснили: вы, милостивый государь, лгун и шарлатан».

Андрей рассмеялся:

− Вы-то звоните в 1916 год, а мы с вами в 2016-ом. Номера изменились, да и главное, абоненты… − он замялся, − ушли…

Северянин помрачнел и глухо сказал:

− Вы правы.

− Короче, во многом вам придется мне верить на слово.

− Тогда объясните, каким образом я очутился здесь.

− Да-да, конечно. Когда одни ученые стали утверждать, что при помощи коллайдера можно создать пространственно-временное искривление, то есть wormhole, червоточину, туннель, то другие заняли непримиримо отрицательную позицию и приводили, казалось бы, неопровержимые доводы, что это невозможно, что машина времени была и останется уделом фантазеров, −  Андрей прервал свое объяснение и с задором проговорил: − Теперь они замолчат навсегда. Катастрофа им показала, кто прав. Я даже рад, что она произошла. Иначе этим ретроградам, не докажешь. Простите, − опомнился. − Так вот, эти туннели, их еще называют кротовые норы, связывают разные части пространства и времени. Сейчас я вам покажу. − Он вынул из сумки интернет-планшет, включил. Северянин замер, не мигая глядя на вспыхнувшую поверхность, на пальцы Андрея скользящие по ней. На экране появился рисунок. − В центре кротовой норы, − продолжал Кубенский, − находится выход в другой мир, то есть в другое время или пространство, в другую галактику или даже в другую Вселенную. Но чтобы дойти до центра необходимо много времени, а с помощью искривления попасть в прошлое или будущее будет гораздо быстрее. Несомненно, таких кротовых нор много и ими пользовались и пользуются, но знают об их месте расположения лишь, скажем, избранные. А сейчас, благодаря катастрофе, даже частичной, количество червоточин увеличилось в несколько раз. Правда, эти червоточины открыты не постоянно. Однако я полагаю, антигравитационная масса позволит им какое-то время не схлопнуться.

− Простите, я так понял, вы ученый.

− Да. Работаю в ЦЕРНе, в научно-исследовательском центре в Швейцарии.  Сейчас в отпуске. Приехал домой. И надо же такому случиться: встретил вас! Вот я с вами разговариваю и не верю, что вы − это вы.

− Я сам не верю, что я − это я.

− Нет, вы только подумайте, − на взводе продолжал Андрей, − они утверждали, что  никто никогда не наблюдал никаких случаев временных аномалий или кротовых нор. Что ж, теперь понаблюдают сами. И вот вы как раз оказались в замкнутой временоподобной кривой, в wormhole, и очутились здесь. Я объяснил?

− Несомненно. Вопрос в том: понял ли я. Немного. А это, что? – указал Северянин на планшет.

− Это… − молодой ученый опять попал в трудное положение.

Северянин усмехнулся:

− Я настолько отстал, что…

− Нет, Игорь Васильевич, просто такой парадокс нашего времени, впрочем, как и вашего: люди пользуются удобными вещами, иногда даже отдаленно не представляя, каким образом они устроены. Поэтому, если я сейчас выйду на улицу и у десяти человек спрошу, что такое интернет-планшет, то только от одного-двух получу более-менее приемлемый ответ. Но вам я постараюсь объяснить. Это такое устройство, при помощи которого вы получаете доступ в сеть. А сеть, в свою очередь, подобно невидимой паутине оплела весь мир. Ее можно сравнить с библиотекой, где найдутся ответы практически на все вопросы. Планшет − это портабельный вариант компьютера, а компьютер – это наше все. Даже скажу так, если человек – подобие Бога, то компьютер – подобие Вселенной.

Северянин смотрел то на Кубенского, то на  странную, но чрезвычайно забавную штуку,  на экране которой менялись картинки, двигались люди. Вот − Париж, Венеция, Санкт-Петербург, Москва…

Едва успевая переводить дыхание, Игорь выпивал рюмку за рюмкой, но не пьянел, − и вообще, у него, до эмиграции, не было такой привычки – пьянеть. Он всегда был денди. В его присутствии даже близкие друзья не смели вести себя разнузданно.

− Да! – спохватился  Андрей. – Я забыл спросить, посредством чего вы переместились?

Подошел официант и протянул меню десертов. Поэт был настолько ошеломлен, что перелистывал страницы, ничего не видя. Кубенский предложил кофе с двойным коньяком.

− Так как же вы переместились?

− Самое странное, Андрей Александрович, что, собственно, никак.  − Да-да, − пробормотал он, пытаясь сосредоточиться. – Я приехал из Петербурга в Москву с поэзоконцертами. Накануне вечером выступил с ошеломительным успехом. Поздно ночью, около трех, вернулся в отель «Руайяль»… entre nous soit dit[11]  не один. Проснулся. Ну, все как обычно: цветы, лента одной из… comprenez-vous[12].  Встал, подошел к окну и… увидел нечто невообразимое;  далее вышел на улицу и встретил вас.

− Понятно, − пробормотал Кубенский.

− Что?

− То, что вы переместились посредством комнаты. Следовательно, посредством ее вы можете вернуться обратно. Но спешить,  полагаю, нет необходимости. Чтобы  преодолеть последствия катастрофы потребуется не один день. Ведь вам же, как эгофутуристу, интересно познакомиться с будущим, в которое для вас, если бы не катастрофа, путь был бы заказан ограниченными сроками существования. И кто их придумал?

− Жизнь!

− А кто ее изобрел?

− Бог, − неуверенно произнес поэт. Он теперь ни в чем не был уверен.

− Эх, что ему стоило бы дать человеку настоящую свободу выбора: хочешь – живи, сколько хочешь! Так нет же! Сколько мы не успеваем из-за этих сроков. И не правда, что не будь их, все бы потеряли смысл бытия и стали бы бить баклуши. Нет! Ведь жизнь – это то, что ты делаешь. И смертью лентяев не заставишь трудиться.

− Увы, жизнь – это выбор, который сделали за нас.

В разговоре наступила пауза. Каждый задумался о своем.

− Андрей Александрович, − прервал молчание поэт, – а эта ваша штука может показать что-нибудь обо мне? Ведь судя по тому, что вы меня узнали, я знаменит в России.

− Да, конечно.  Хотя… как вам это сказать?.. Скорее, известны.

В глазах Северянина, казалось, одновременно промелькнули испуг, удивление, разочарование.

− Тогда кто же, если не я? Александр Блок? Валерий Брюсов? Я имею в виду из поэтов моего времени. Надеюсь, Пушкин у вас остался?

− Игорь Васильевич, у нас все остались или  почти… Только, как бы вам это объяснить, не читают.

− Но я был в магазине… столько книг и мои…

− И тем не менее время поэтов прошло. Поверьте, никто бы не узнал ни Александра Блока, ни Валерия Брюсова, ни Михаила Лермонтова…

− Значит, я оказался прав? «Ах, люди живут без стихов…»

− Сейчас время технологий.

− Как же вы меня узнали?

− Да потому что моя мама обожает вас. Она ваша фанатка. У нас дома висит ваш портрет. Ваши стихи я слышал, наверное, с первого дня появления на свет.

− Так, все-таки, читают?! – искрометный блеск в глазах поэта  и − подбородок чуть выше и спина – натянутой струной.

− Конечно! Ведь то, что вы написали − гениально, просто сейчас, к сожалению, не так много людей умеют чувствовать и понимать поэзию.

− А в этом, вашем планшете, есть про меня? Я что-то не очень понял, когда просматривал свою биографию в конце книги. Какая-то  сов… власть, переворот и я почему-то в эмиграции. Но ведь это, простите, абсурд! Я никогда не покину Россию. Я русский поэт. И нигде не смогу жить, кроме как на родине.

Андрей с грустью посмотрел в глаза поэта и замер в нерешительности.

«Стоит ли ему знать, что его ожидает? Ведь если узнает, то, вполне может статься, и жить не захочет. А вдруг все-таки есть вероятность что-то исправить? И тогда он избежит своей страшной участи».

− Вы в растерянности?

− Поймите, человеку как бы не надо знать свое будущее.

− А очутись вы на моем месте, вы бы отказались?.. Все так плохо? − он разгадал взгляд Кубенского.

− Что ж, раз уж произошло, то, что произошло, и вы оказались здесь, значит,  имеете право знать. Смотрите.

Пальцы Андрея пробежались по глянцевому экрану и на нем вспыхнуло: «Игорь-Северянин, поэт».

− Читайте.

− У вас, я смотрю, пропали некоторые буквы из алфавита и многие слова стали неблагозвучны… − он не договорил, углубившись в свое будущее, в то, что ему надлежит прожить.

Кубенский благоразумно заказал еще коньяка.

Северянин резко откинулся на спинку стула. Лицо его покраснело, в глазах был ужас, неверие. Андрей взглянул на строки  из воспоминаний современников,  поразившие поэта: «Каково было ему, вкусившему громкой славы, оказаться полунищим, оторванным от родной почвы, когда здоровье пошатнулось, а впереди была полунищая старость»[13]

− Как же так? − совершенно растерянно пробормотал Северянин.

И опять принялся читать: «К деньгам, по его собственным словам, он всегда относился легко, а того, что он теперь получал как подаяние, не хватало для того, чтобы немного скрасить свои будни»[14]

− По-да-я-ние?.. – проговорил он и воззрился на Кубенского, словно тот мог ему объяснить, отчего его жизнь сложилась так, а не иначе.

Андрей лишь сожалеюще склонил голову набок и пожал плечами.

− Нет, вы послушайте: «В комнате деревянный стол, железная кровать, на которой лежит чем-то прикрытый Игорь Васильевич. Он не поднимается с постели. Это совершенно разбитый морально и физически человек. Не помню, что он говорил, да и говорил ли вообще». Вера Круглова, «Тепло прошедших дней».  Я не знаю никакой Веры Кругловой. Это какая-то мистификация, причем жестокая.

− К сожалению, Игорь Васильевич, это правда, просто вы с Верой Кругловой познакомитесь позже.

− Но это невозможно, понимаете, не-воз-мож-но, чтобы из-за какого-то переворота так исковеркалась жизнь людей. И что это за переворот? И что сталось с другими? Нет, это ужас какой-то, − он замер.

− Андрей Александрович,  − после долгой паузы сдавленным голосом проговорил Северянин, − раз уж эта катастрофа произошла, и там, в моем времени, еще не наступил жуткий 1917 год, значит я, зная то, что мне суждено, смогу все это избежать?

− Если бы я знал точный ответ на ваш вопрос, − протянул Кубенский.

− Но что-то вы можете сказать!

− Большинство придерживается мнения, что ничего изменить нельзя. И действительно, судьба – величина постоянная. Кажется, один лишний вдох-выдох мог бы порвать паутинку судьбы. Но это обманчивое ощущение: паутинка выдержит все, чтобы произошло то, что должно  было произойти. И я с этим согласен. Но всегда есть исключения! Сегодняшний временной сбив − первый, вызванный искусственным путем. А вообще, временные сбивы явления частые. Вот из-за них и происходят не состыковки в исторических фактах, горят библиотеки с подлинниками и тогда в ход идут предположения, гипотезы. А бывают еще хищения, когда кто-то, воспользовавшись пространственно-временным туннелем, проникает в чужое измерение и похищает, ну, не знаю, рукописи ученого, к примеру…

− Андрей Александрович, если я вас правильно понял, то  я могу не спешить возвращаться?

− Полагаю, время у вас пока есть.

− Тогда, если вас это не затруднит, я хотел бы более подробно ознакомиться со своей судьбой и судьбами близких мне людей.

− Конечно! Кстати, ваш друг Владимир Маяковский… О! Вам будет любопытно взглянуть на его памятник.

− А мне в вашем времени есть памятник?

Андрей смутился.

− Нет.

Легкое сожаление невольно пробежало по лицу поэта.

− Что ж! Ну а Владимир?..

− Покончил жизнь самоубийством. Застрелился, − выпалил Андрей

− Господи, да что же это такое? Но отчего?

− Вот я вас усажу за компьютер, и вы все сами узнаете, причем с такими подробностями…  Например, мама мне рассказывала, что вы на витрине магазина, где выставлялись ваши книги, собственноручно написали объявление: «Красивых женщин принимаю у себя с семи часов вечера». Здорово, мне нравится.

− А где он, этот…

− Компьютер. У меня дома.

− Но будет ли это удобно?

− Никаких проблем. Эх, − вырвалось у Андрея, − представляю, как бы мама обрадовалась, если бы я ей сказал, что вы −  настоящий Игорь Северянин.

− А отчего не сказать? – поэт поправил галстук и легким, почти незаметным движением провел рукой по темным волосам.

− Может, и скажем, но не сразу. Вы согласны пойти ко мне? Впрочем, признаюсь, без меня вам вряд ли удастся вернуться обратно. Понимаете, ваша комната уже может перестать функционировать в качестве туннеля, поэтому придется искать другой.  Я всегда знал, что эти туннели существуют и что настанут времена, когда люди будут путешествовать по измерениям. Поэтому изобрел один приборчик, «улавливатель» или  топьер[15]  – кротоловку. С моей мамой, как вы догадываетесь, я не мог не выучить французский.  И ничуть не жалею, пользуюсь на равных двумя языками.  Моя кротоловка определяет место нахождения кротовых нор, и с ее помощью я помогу вам вернуться в ваше время.

− Благодарю вас, Андрей Александрович! Это так любезно с вашей стороны.

− Ну что вы! Да, Игорь Васильевич, мне, как это в ваше время говорилось, очень неловко, но чтобы мы, вернее, вы не вызывали лишних вопросов… Короче, если я кому-то скажу, например, журналистам, что вы Игорь Северянин, несмотря на мой статус ученого, нас вполне могут отправить в сумасшедший дом. К тому же, не стоит сеять панику среди населения, говоря о временных сдвигах. Надо сначала разобраться самим. Поэтому, прошу прощения, но нам придется перейти на «ты» и отбросить отчества.

− У вас не принято обращение на «вы»?

− Нет-нет, это осталось, но только не с ровесниками. А ведь мы с вами одного года минус сто лет. Вы родились в 1887-ом, а я  в 1987-ом. Вам двадцать девять и мне столько же. Вы не женаты, и я не женат.

Поэт впервые беззаботно рассмеялся.

− Еще вам придется сменить костюм. Во-первых, жарко, во-вторых, сейчас так не одеваются.

− Полностью подчиняюсь вам, Андрей Александрович.

− Андрей, просто Андрей! Хорошо, Игорь?

− А… Да-да!..

 

ГЛАВА V. Гарри Грибов рассказывает…

Свет упорно будил меня. Открыв глаза, понял: всадники пощадили свою жертву. Всадники?.. Чушь! Меня опять мучили проклятые сновидения. На самом деле я нахожусь в тетушкином доме, лежу в кровати. Прекрасное, белое от цветущих яблонь, утро. Сейчас встану и все позабуду!

И тут выяснилось: я – вовсе не дома. Какой-то луг или… поле. И я в одних трусах.

Приподнявшись, оглядел местность. Да вон −  мой дом!

Как заправский бегун бросился к себе. По счастью, никто не обратил на меня внимания. Заварив крепкий чай,  я задумался над тем, что происходит.

Я ведь не лунатик, по крайней мере, раньше им не был. Так какого же рожна меня занесло в открытое поле (в то, что ко мне являлись какие-то страшные ночные гости, я, разумеется, не верил)? Правда, одна странность все-таки была – внезапно возникшие на столе карты. И вот теперь  еще это!..

Стоит призадуматься. Едва влез в историю с улицей Холодных Ключей, как началась какая-то чертовщина. Может, плюнуть на все? Найду новую безобидную темку, накатаю, к примеру, любовный или полицейский романчик. И забуду о какой-то улице Холодных Ключей.

Однако мысли упорно возвращались к ней. Профессор наплел мне что-то про коллайдер. Но можно ли ему верить? Да нет! Я здесь плохо сплю, меня мучают кошмары, я превратился в лунатика. Бежать отсюда, бежать! Надо немедленно встретиться с нотариусом, договориться о продаже дома, и… бежать!..

А Лера?.. Не хочется навсегда потерять ее. У меня даже нет ее номера телефона. Ничего! Спрошу у профессора. Теперь, когда я твердо решил завязать с улицей Холодных Ключей, на душе как-то сразу полегчало. Я уже собирался связаться с нотариусом, как позвонил Борис Петрович. Унылым голосом он поздоровался и сказал:

- Мы с Лерочкой принимаем ваше предложение.

- Дело в том… − начал было я…

- Дело в том, – взорвался профессор, - что и мне надоело быть околонаучным червем. В душе я всегда мечтал стать героем, но…

Я понял: назад хода нет, и мы договорились с  ним о встрече. И тут же в  ушах раздалось ржание коней и зловещий смех седоков. Но я включил плейер, и все это заглушила веселая песня.

 

Профессор словно принимал условия победителя: наигранно бодрился, а в глазах – грусть, неуверенность. И даже бороденка  стала какой-то жидкой-жидкой (неужели целую ночь рвал из нее клочья?). Зато Лера… платье – просто ах! А язычок сексуально пробегает по пухлым губкам.

Официантка принесла нам по большой кружке пива, отчего по лицу Бориса Петровича разлилось блаженство.

- Пора серьезно взяться за дело, − в тоже время изрек он глубокомысленным тоном.

До чего он хотел снова оказаться на гребне волны! И ведь наверняка станет приписывать инициативу будущих «решительных действий» лично себе.

- Значит, вы согласны проникнуть в дом Бумбекова? – спросил я.

- Не то слово!

- Тогда вперед.

- Подождите, молодой человек, так не годится. Надо разработать план.

- Сейчас и разработаем.

- Торопыга! Нужно все серьезно обмозговать.

- Мы и обмозгуем.

- Дело не одного дня.

- Не понял?!..

- А вы думали так сразу?.. – и он чуть не выдрал из бороды последние волосенки.

- И сколько же вы собираетесь думать?

- С неделю, не меньше.

Я чуть не поперхнулся.

- Может быть, месяц, Борис Петрович? Или два?

- А у вас другое предложение?

- Шеф, - вступила Лера, - зачем вообще терять время?

- Вы о чем, Лерочка?

- А вот о чем! – я ударил кулаком по столу. – Мы отправляемся в дом Бумбекова прямо сейчас.

- Сейчас? – разинул рот Борис Петрович. – Мы же… мы же не подготовлены.

- А чего нам готовить? Рюкзак с едой?

- В самом деле, шеф!..

(Неужели мы с Лерой стали одной командой?)

- Но… но… - профессор безуспешно пытался подыскать какие-то слова. В конце концов на него напала икота.

- Допьем пиво и – в путь! – скомандовал я, почувствовав себя лидером нашей экспедиции.

- И как же вы намерены действовать? – ехидно поинтересовался мой оппонент.

- По обстановке.

- Нонсенс какой-то…

- Пусть так! – и я как бы ненароком бросил взгляд на Леру, надеясь увидеть в ее глазах восхищение. К сожалению, они были холодными и безразличными.

- Я обязан согласовать свои действия с руководством института.

- Никаких согласований! У меня, например, нет времени ни на какие согласования. Издатель включил  мою книгу в план.

- Не могу… – вновь заканючил профессор.

- Тогда, - я решительно поднялся, - разрешите откланяться. Жаль… очень жаль… Лера, вы со мной?

Она растерянно взглянула на профессора, потом кивнула.

- Извините, Борис Петрович, но так часто бывает: один начинает дело, другой его заканчивает.

- И вы сейчас туда?..

- Да, на улицу Холодных Ключей, в тот самый дом Бумбекова, который вы так старательно обходили.

Не обращая внимания на поникшего профессора, я двинулся к выходу. А когда Лера догнала меня, осмелился, взял ее под руку… О, что за пьянящий аромат исходил от этой женщины!..

Я  «невзначай» глянул на Бориса Петровича, такого маленького и жалкого. И тут мне показалось, что позади него, за соседним столиком, сидит  та, с пронзительным  взглядом.

- Она, – прошептал я. – Это она!

- О ком вы говорите? – не поняла Лера.

- Вон там, позади профессора…

- Что?

- Как что?!

И  я увидел, что за тем столиком никого нет.

 

Настроение было испорчено, даже в такси мне казалось, что женщина с хищным профилем следит за мной. Это она на перекрестке! Ошибся, на этом перекрестке ее нет. Значит, на следующем.

- Кого-то опасаетесь? – безучастно спросила Лера.

Что ей ответить? Что мне повсюду мерещится одна и та же горбоносая преследовательница?.. Еще засмеет.

- …Неужели опять призрак дамы в капюшоне?

- ?!!

- Как прочитала ваши мысли?.. В данном случае это несложно.

Я не ответил, пусть гадает: попала в точку или нет? Поскольку «призрак» вторично не объявлялся, я решил хотя бы ненадолго отвлечься. Все-таки я рядом с такой изумительной женщиной! Однако общения не получалось. Стена между нами не только не разрушилась, наоборот, стала еще больше и крепче. Как навести тот настоящий мост, по которому обоим хотелось бы идти навстречу друг другу? Увы, пока у Леры из всей гаммы эмоций преобладала лишь одна – ирония. Еще бы! При таком различии взглядов. Она, например, балдела от рэпа, а я его не выносил. Лучшим режиссером для нее был Мартин Скорсезе, я же всеми фибрами души ненавидел этого хулителя христианства и так далее. Но, несмотря на то, что река между нами становилась шире, я все равно желал переплыть ее.

Как и в прошлый раз, такси остановилось на «почтительном расстоянии» от улицы Холодных Ключей. Оставшись одни, мы могли вернуться к обсуждению наших дел.

- Жаль, что с нами нет профессора, - сказала Лера.

Я сам удивился ревности, которая взыграла во мне.

- Уж не влюблены ли вы в него?

Лера окинула меня внимательным взглядом.

- Нет.

Я почему-то не поверил и почувствовал еще большую неприязнь к Борису Петровичу, хотя и убеждал себя, что такая женщина не может испытывать к столь непрезентабельному старичку ничего, кроме разве что уважения. Но если так, то: «Лера, обрати внимание на молодого и безумно талантливого! Он здесь, он рядом!», − подумал я и сказал:

- Знаете, что меня удивляет? Молчание о событиях на этой улице. Просто какой-то заговор молчания! Точно кто-то наложил на эту тему полное табу. Пресса пишет обо всем, лезет в любую щель, порой в ту, откуда так гадостно воняет, но зато – сенсацией: например, новый брак или очередной развод какой-нибудь до безобразия надоевшей «знаменитости». А здесь – сенсация настоящая. Так в чем же дело?

- Мне и самой непонятно, - ответила моя спутница.

«Не знает? Или не хочет отвечать?»

Лера вдруг споткнулась, я поддержал ее и, как тогда, в баре, взял под руку и не спешил отпускать.  Она не возражала, но… и эмоций не проявляла. Как же раскусить этот сладкий крепкий орешек?!

Неожиданно сзади  раздался крик:

- Стойте!

Мы остановились как вкопанные. Потом я обернулся и увидел Бориса Петровича.

- Куда вы без меня, ребята!

«Да уж как-нибудь справились бы…»

Я ненароком бросил взгляд на свою спутницу, надеясь увидеть на ее лице знакомую иронию. Ничего подобного, она, кажется, полностью разделяла нелепую мысль своего шефа: мол, пропадем без него!

Так наша «неразлучная троица» снова оказалась на улице Холодных Ключей. Но, пройдя несколько шагов, я вдруг понял: здесь что-то изменилось.  У моих спутников, кстати, возникли те же ощущения.

В воздухе пахло гарью.

- Смотрите, – прошептал профессор.

На небольшом участке улицы полностью сгорели три дома. Удивительное дело - пожар действовал, как разумное существо: доходил до определенной границы и резко останавливался. Соседние дома оказались нетронутыми.

- Это знак! – затряс бороденкой Борис Петрович. – Знак! Мы не должны идти дальше.

- И кто нам подал его? – спросил я. – По-моему, обычный пожар.

- Но как такое возможно?!.. – профессор зачарованно глядел на ровные черные участки.

- Приехали пожарные и быстро локализовали огонь.

- У вас все слишком просто, молодой человек.

- А к чему усложнять?

- Вы заметили, сколько здесь всего необычного?

- Заметил. Потому и хочу докопаться до истины.

- Лерочка, - заныл профессор.

- Борис Петрович,  мы договорились, - напомнил я.

- Тогда, последний аргумент…

- Меня вы не переубедите. Не теряйте слов.

Однако профессор не сдавался и упросил, чтобы его выслушали.

- Сегодня я проснулся в холодном поту. Приснился ужасный сон! Простите, Лерочка, но даже вам не рассказал. Вроде бы, к снам отношусь с юмором. Но тут…

- Ближе к делу, Борис Петрович, - попросил я.

- Хорошо, хорошо. Итак, мы с вами - на улице Холодных Ключей. Все трое! И видим, что три дома сгорело… Повторяю: я это видел во сне! И вот она – реальность! Я запомнил сгоревшие дома и участки, все совпадает! Совпадает до мелочей! Только… - он вдруг замялся.

- Что только?!

- Только во сне мы еще встретили женщину…

- С хищным носом и пронзительным взглядом?

- Да! Она сказала: «Это последнее предупреждение...»

- И что?

- Больше ничего. Но как это было произнесено! А ее взгляд! Он словно ломает вас, топчет, размазывает по земле…

«Знаю я, знаю!»

- Да, я не отношусь к снам всерьез, - повторил профессор. –  Более того, нашел контраргумент: вряд ли та женщина существует на самом деле. Это – как галлюцинация, наваждение. Первое предупреждение, второе, последнее… Несколько театрально.

- Знаете, - медленно произнесла Лера, - мне тоже снился кошмар, хотя он и не связан с улицей Холодных Ключей.  Я будто бы тонула в реке, пыталась всплыть на поверхность, но некая сила тянула меня на дно. Собрав всю волю, я продолжала биться за жизнь.  А вокруг еще какие-то люди – безвольные, не оказывающие смерти сопротивления. Я догадалась – это утопленники…

Берег был уже недалеко. Бросив на мертвецов последний взгляд, я увидела на их лицах… улыбки.  Присмотревшись, поняла − это бывшие знаменитости: актеры, политики, певцы, писатели, художники… От неожиданности я растерялась, и течение потянуло меня назад, потянуло так, что больше я уже не могла бороться с неизбежностью. Последнее, что запомнила: те же бессмысленные улыбки мертвецов, число которых увеличивалось с каждой секундой.

Лера, как обычно, говорила бесстрастно, но ее, лишенный внешних эмоций рассказ, оттого казался еще более жутким, будто все происходило наяву.

- Возможно, Лерочка, вы ошибаетесь, - после короткой паузы пробормотал профессор,– и ваш сон так же напрямую связан с улицей Холодных Ключей.

- Каким образом?

- Пока не знаю.

Мы смотрели на обгоревшие участки, и каждый из нас с содроганием ожидал появления страшной женщины (хотя открыто в этом бы не признался). Но пока кроме нас – никого не было.

- Неприятно все это, очень неприятно… -  озабоченно проговорил профессор.

- Борис Петрович, как вы объясните, почему о странных явлениях, которые происходят здесь, практически нет никакой информации? И папарацци не шныряют.

Профессор проигнорировал мой вопрос и, суетливо оглядываясь, сказал:

- Сейчас, мои юные друзья, нам лучше уйти.

Признаюсь, в тот момент я во второй раз за сегодняшний день решил все бросить и уехать в Москву. И… опять передумал! Кто-то же должен раскрыть тайну, которая тем больше интриговала, чем казалась опасней. Поэтому я возразил старику:

- Нет!

Теперь слово  за Лерой.

- Я иду, шеф!

- Лерочка! – он готов был обнять и расцеловать ее. – Вы – разумная девушка, вы знаете, что иногда лучше остановиться.

- Вы не поняли меня, я иду в тот особняк.

- Так что извините, профессор. Попрощаемся?

Борис Петрович лишь обреченно махнул рукой и двинулся вместе с нами. Подойдя к забору, за которым горделиво возвышался загадочный особняк, он толкнул ворота с явной надеждой, что сегодня они будут закрыты. Нет, они снова открылись… Нас вторично приглашали в гости.

 

На сей раз ни плач, ни пение не доносились до нас,  – вообще никаких звуков. Дверь закрыта, как же войти? Мы опять подумали о сигнализации и  возможной видеосъемке незваных гостей. Мало ли кто куда уехал! Собственность есть собственность, ее всегда следует охранять.

Мы обошли вокруг дома в поисках черного хода. Естественно, ничего… Мой энтузиазм (мол, раз уже оказались здесь, быстренько выведаем все тайны!) улетучился.

Тут нужен первоклассный взломщик. Мы с профессором бесцельно бродили, выискивая хоть какую-то зацепку: «Как проникнуть в проклятый дом?.. Как?!..» Что до Леры, то она с тем же невозмутимым видом стояла в некотором отдалении и словно бы говорила: «Вы же мужчины, ну!»

Но время шло, и становилось ясно: мы уйдем ни с чем. С наскока не получилось, профессор оказался прав и мог торжествовать.

Действительно, следовало все продумать, а потом вновь прийти сюда. Я уже готов был сдаться, но тут опять услышал странные звуки… Похоже,  голоса? И они вновь раздавались из особняка.

- Лера… Борис Петрович… - прошептал я. – Там…

Мы прислушались и вскоре поняли – это действительно голоса людей, которые смеялись, что-то доказывали друг другу. Слов разобрать было невозможно, но – главное – оказывается, в этом пугающем, покинутом всеми месте протекает своя жизнь! Вот теперь уже желание соприкоснуться с ней стало для меня навязчивой идеей. Не отступлю, ни за что не отступлю! Забыв о какой бы то ни было опасности, я сказал:

- Надо позвонить хозяевам. Вот и звонок.

- Но нас ведь никто не звал, - пискнул профессор.

- Ничего! В крайнем случае, скажем: «Гуляли и заблудились».

- Малоубедительно.

- Я все-таки рискну.

- Подумайте… - похоже, Борис Петрович готов был плюхнуться в ножки, лишь бы я отказался.

- Профессор, мы договорились.

Лера промолчала, лишь слегка кивнула мне в знак поддержки. И я нажал на звонок…

Душа была готова выпрыгнуть в ожидании неведомой развязки. Но вскоре стало ясно: никто не собирался нам открывать. Я позвонил еще раз!.. Но как ни трезвонил, ни барабанил в дверь – бесполезно. Те, кто находились в доме, не жаждали видеть гостей. Почему? Может, не слышат?.. Или в особняке никого нет? Но голоса?

- Наверное, это телевизор, – с горечью брякнул я.

- Но ведь он только что заработал, - возразила Лера. – Значит, кто-то его включил.

- И пес с ним! – замахал руками профессор. − Уходим, пока не приехала полиция.

- Полиция не приедет, - покачал я головой. – Сюда вообще никто не приедет. Создается ощущение, будто хозяевам наплевать, что к ним кто-то прорывается. Или они нас не слышат?

- Не слышат? Почему?

- Вы ученый, вам искать объяснение. Вы рассказывали об адронном коллайдере, о возможных неполадках в его работе. Не  в этом ли причина?

Я и сам не понял, с какой стати сделал такой странный вывод.

- Не исключено… - пробормотал профессор.

- Борис Петрович, поскольку уровень ваших знаний несравним с нашим…

- И что? – испуганно перебил  он.

- Вам и карты в руки. Добейтесь того, чтобы контакт с неизвестными обитателями дома состоялся.

- Молодой человек, - возмущенно вскричал профессор. – Я не волшебник.

К сожалению, Борис Петрович и впрямь не был волшебником, а всего лишь ученым и, судя по всему, посредственным. К тому же, трусливым, как заяц. Зато любую чужую здравую мысль с удовольствием приписывал себе. Не случайно в одном из моих ночных видений он предстал в виде карточного шулера. Не знаю, как насчет карт, но то, что он шулер от науки – для меня – опытного психолога, становилось все более очевидным.

Сколько времени мы бы бились в бесплодных попытках проникнуть в особняк Бумбекова, неизвестно. Но случилось неожиданное – то, о чем я вряд ли когда-нибудь забуду.

Внезапно резко усилился ветер. Я не придал этому значения, к тому же он быстро стих, но радоваться было нечему, природные метаморфозы, оказывается, только начинались.

Природа не просто затихла, а замерла, будто в ожидании... И тут дневной свет стал стремительно гаснуть. Сказать, что у меня душа ушла в пятки – не сказать ничего. Страх охватил дикий, сумасшедший, такой, что, казалось, сердце разорвется. И это не был страх смерти, а ощущение, что я ухожу за границу известного мне физического мира. Если смерть, при всем ее ужасе, мгновение: раз – и конец, то какие испытания готовятся мне там?.. Мозг почему-то рисовал необъятное раскаленное пространство, в котором я изжаривался, ощущая запах собственного мяса. Я проклинал себя за любопытство, и теперь сам готов был валяться в ногах у профессора Морозова, пытавшегося остановить гибельное мероприятие.

Выйдя из состояния шока, я чуть успокоился: никакого раскаленного пространства, – одно лишь беззвучное царство ночи.

Я случайно коснулся чьей-то руки…

- Лера?..

-Я... я, – раздался ее прерывающийся голос.

- Как вы?

- Хуже некуда.

- Я вас не оставлю!

Мысль о том, что погибну вместе с Лерой, делала смерть чуть более приятной. А воспаленное воображение рисовало уже другую картину: панихида по трагически погибшему писателю Гарри Грибову, не оцененному в должной мере при жизни и вот сейчас официально записанному в ряды классиков. Мой издатель произносит яркую речь, где сравнивает мою судьбу с судьбами непонятых современниками писателями: Гофмана, Лермонтова, Булгакова, под всхлипывания пришедших почтить мою память.

Я так растрогался, что и сам готов был всплакнуть. К счастью, вспомнил, что пока жив, и от моей решимости и сообразительности зависит судьба еще двоих людей.

- Профессор! – позвал я.

Ответа не последовало. Неужели с ним что-то произошло? Сначала он, потом мы?!..

Проклятье, не видно не зги!

- Борис Петрович!

- Здесь я, - послышалось стенание.

- Где?

- А где вы?

- Идите на мой голос… Вот моя рука.

Коснувшись меня, профессор чуть успокоился.

- Вы говорили, что такое здесь бывает, − прошептал я.

- Да.

- Сами наблюдали?

- Нет… Знаю со слов других.

- И долго это длится?

- Не очень. Очевидцы утверждали: минут десять. Но ведь они были напуганы, могли и перепутать.

-  У нас есть шанс?

- Один против девяноста девяти. Именно после такой «ночки» люди и исчезали.

- Обрадовали.

- Не я, а улица Холодных Ключей. И ведь предупреждал…

- Сейчас надо решать, что делать. Ждать нового «дня» или?..

Я прервался… В черноте замелькал лучик света, который быстро увеличивался, становясь все ярче. Мы тотчас сообразили, откуда он шел – из дома Бумбекова. Входная дверь неожиданно открылась: нас словно заманивали.

Мы же невольно отступили и, как зачарованные, наблюдали за дальнейшими событиями. Лучи света уже резали глаза, точно, особняк запылал. А потом возникли… человеческие фигуры. Но это были не бесплотные тени, а реальные люди.

Мы пятились и пятились назад. Как спастись от тех, чьи намерения нам неизвестны? Однако неведомые гости не смотрели в нашу сторону, а шли себе цепочкой, исчезая в пылающем доме. Кто они: зомби? Призраки улицы Холодных Ключей?..

Со стороны они казались обычными людьми: переговаривались, смеялись. Перед дверью мужчины, подобно старинным кавалерам, предлагали руки дамам и парами переступали заветный порог, будто бы в особняке их ждал грандиозный прием.

Гости прошли, а дверь по-прежнему оставалась открытой. Нас тоже приглашают?..

В мою голову прокралась неистовая мысль: мы так стремились туда, и  вот она - открытая дверь… Конечно, опасно: можно войти и… остаться там навсегда. Почему навсегда? Кто это сказал?!

Таинственный мир, закрытый для других, ждал нас. А что если я войду в него и опишу. Опишу так, как это умеет делать только Гарри Грибов.  Тогда – здравствуй Голливуд! Здравствуйте «Лучшая книга» и Буккер, да что там – Нобелевская! Мой страх испарялся, а желание познать «скрытые истины» возрастало! Игра стоит свеч! Ясно, что профессор откажется сопровождать меня, судьбой Леры рисковать не могу. Я пойду один!

Яркий свет, идущий от особняка, падал на лица моих спутников; мне показалось, будто читаю их мысли. Борис Петрович наконец-то скинул одежды маленького человека и так же был готов протиснуться в пантеон героев. Дрогнула и холодная маска Леры: она более не желала быть обычной статисткой, а потому воспользуется шансом стать личностью в науке.

Мы, будто под гипнозом, сделали шаг к заветной двери, затем - следующий и… остановились. Еще оставалась грань, именуемая Благоразумием. И тут… свет начал гаснуть, дверь чуть прикрылась, точно от ветерка…

- Начался обратный процесс, сейчас  она захлопнется, - еле внятно пробормотал профессор. Его глаза были устремлены в одну точку, все, что было вне ее – пропало, исчезло, растворилось…

Времени на раздумья не оставалось: или-или?.. Решающий толчок произошел то ли снаружи, то ли внутри нас. Всех троих буквально затолкнуло в еще не погасшую до конца  пасть особняка.  И дверь за нами тут же закрылась.

 

ГЛАВА VI. Из романа Гарри Грибова «История в свободном мышлении» 

На улице беспощадно жгло солнце. Андрей искоса глянул на крахмальный воротничок поэта и сказал, с непривычки запнувшись:

− И… Игорь, знаешь, тебе надо переодеться.

Северянин с удивлением оглядел себя.

− Мы сейчас зайдем в торговый центр и все купим, − продолжал Кубенский.

Поэт минуты три понаблюдал за проходившей мимо публикой, а потом твердо заявил:

− Ни за что! Я, в необъятных коротких цветных кальсонах, ни за что не появлюсь на улице. К тому же выставлять напоказ волосатые мужские ноги − это самый, что ни на есть mauvais ton[16]. Андрей, я, конечно, понимаю: вы все как бы мои потомки, однако мне у вас многое не нравится. Почему вы ходите полуголые? Вы потеряли чувство вкуса. Что там за обнаженная пара? – кивком головы указал он на рекламный щит. – Реклама, наверное. Вероятно, вы продаете тело, потому что у вас не осталось мыслей.

− Да просто жарко.  Не ходить же в пиджаках.

− Тогда разденьтесь донага. Нет, когда я думал, что сплю, меня это забавляло, но когда понял, что это Futur[17] моей страны, нации!.. Вы, словно бесполые. Все − в цветастых панталонах, странной обуви и в этих, как их?..

− Майках…  − нехотя пояснил Андрей. – Посредством стиля унисекс женщины как бы уравнивают себя с мужчинами.

− Судя по их одежде,  равноправия, они уже добились. А ведь внешний вид, как известно,  своего рода визитная карточка. Ну о чем можно говорить с мужчиной, разгуливающим в кальсонах по Арбату? Какая уж там поэзия! Вообще, странно, что у вас еще есть книжные магазины. Я могу только отдаленно догадываться, о чем пишут писатели вашего времени.

− Да ладно! Ты вспомни, как Лев Николаевич отозвался о твоем стихотворении[18]. Вспомни, как ты рассердил великого старика. А тут сто лет прошло.

− Лев Николаевич просто не понял моей иронии…

− А ты возьми и тоже взгляни на нашу всеобщую обнаженку с иронией.

− Кстати, вон там, − чтобы сменить тему, указал Андрей рукой, − памятник Есенину.

− Есенину?! Н-да… А мне вот нет!

− Да чего хорошего торчать памятником? Пошли, я тебе сейчас покажу.

Они быстрым шагом пустились по улицам, Северянин только успевал вертеть головой, совершенно ничего не узнавая.

− Смотри!

Игорь взглянул на памятник, стоящий на невысоком постаменте, посреди небольшой площадки, обрамленной поросшей жухлой травой и жалкими анютиными глазками, этаким подобием клумбы.

− Узнаешь?

− Нет.

− А ты вглядись!

Северянин пристально смотрел на черный памятник, на голове которого сидел голубь.

− Александр Блок? – проговорил неуверенно.

− Он самый! И что, хорошо вот так стоять ему, обсиженному голубями?

− Блок… − с грустью выдохнул Игорь, словно пришел на могилу друга.

− «Красив, как демон Врубеля для женщин,

Он лебедем казался, чье перо

Белей, чем облако и серебро,

Чей стан дружил, как то ни странно, с френчем», − прочитал на память Андрей.

− Кто написал? Неужели кто-то из ваших поэтов?

− Нет, ты! В 1925 году. Блока уже не будет.

− А он… что… как? – в глазах Северянина забилась тревога.

− Тяжело умирал.

− А… а я?

− Ты умер тоже тяжело. Оба молча лежали, ни с кем не разговаривая; сердце и у тебя и у него не выдержало. Только его хоронила вся Россия, а тебе на гроб не упала ни одна роза. В том же двадцать пятом году ты написал:

Как хороши, как свежи будут розы

Моей страной мне брошенные в гроб!

Но ты не расстраивайся, потому что некому было бросать, − той страны, которую ты хранил в своей памяти, уже не существовало. Ты грезил о России, как некогда грезил о Миррэлии[19]. Знаешь, я думаю, до 1917 года Россия и была твоей Миррэлией, только ты об этом не догадывался.

Они долго стояли перед памятником. Андрей не тревожил поэта. Что творилось у того в мыслях?..

Наконец Игорь произнес:

− Я хочу разобраться. Помоги мне.

− Конечно. Но ты должен прислушиваться к моим советам. Пошли, мы подберем тебе очень приличную одежду, правда, без орхидеи в петлице.

− Без орхидеи, так без орхидеи. Пошли!

− И все-таки, − не мог он успокоиться, − почему памятник Блоку такой непрезентабельный, а Маяковскому, ты говорил, − огромный?

− Блок не прогнулся под власть, а Маяковский лег под нее, но все равно не выдержал. И потом у него была любовницей Лиля Брик. Она-то и положила начало его посмертному триумфу.

− Все-таки как важно иметь хорошую любовницу, − пробормотал поэт.

 

Торговый центр поразил Северянина эскалатором и обилием стекла. Андрей не без робости предложил ему джинсы. Поэт отверг. И, оглядев с брезгливостью одежду для всех, не выбрал ничего.  Кубенский повел его в бутики класса люкс, подумав: «Слава богу, кредитная карта мне это позволяет». В салоне с золочеными креслами, с зеркалами в стиле ампир, с девушками-щебетуньями, наперебой предлагавшими то одно, то другое, поэт повеселел и выбрал светлые брюки.

− Андрей, − выглянул он из примерочной, − тот бегло глянул по сторонам и зашел к нему.

− Что случилось?

− На эти брюки забыли пришить пуговицы. Pardon, − указал он на ширинку.

Андрей  едва сдержал хохот.

− Нас примут за гомиков. Вместо пуговиц – молния. Подожди, я тебе покажу, − он взялся за бегунок и закрыл молнию.

Северянин оторопел.

− Как ты это сделал?

Кубенский выглянул из кабинки. Никого.

− Да вот так, понял? −  и он выскочил за штору.

− Вот это да! – было слышно, как поэт застегивал и расстегивал молнию, поражаясь процессу. – Ты знаешь, это гениально!

От рубашки поло отказался наотрез, повторяя, что он не барышня, чтобы ходить по улицам с обнаженными руками. Но Андрей нашел слова убеждения.

Пока Северянин любезничал с продавщицами, одна из которых дала ему свою визитку, Кубенский позвонил матери:

− Мам, привет! Слушай, я тут домой приду с одним приятелем. Он… артист, то есть литературовед…

− И что?

− Надо бы обед хороший… Ну, как ты умеешь, − чтобы стол накрыть в гостиной.

− На кухне поедите.

− Н-нет, ни в коем случае! Только в гостиной и чтобы салфетки накрахмаленные.

− Обойдетесь! Мне некогда!

− Мам, он, мой приятель, занимается творчеством Северянина, а сейчас в кино начал сниматься в роли твоего любимого поэта. Мам, я тебя прошу. Это очень важно!

Ольга Кубенская удивилась столь настойчивой просьбе сына. И, зная, что просто так, от нечего делать, он не будет упрашивать ее сервировать стол по всем правилам, сказала:

− Хорошо, накрою. Северяниновед будет доволен.

− Спасибо, мам!

− Андрей, − подошел к нему радостно взволнованный Игорь. – Мне одна девушка дала визитку и спросила номер моего мобильного.

− А, да-да! Сейчас куплю тебе мобильный, чтобы, в случае чего, я всегда мог тебя найти.

Купив телефон, Андрей объяснил Игорю, как им пользоваться. Поэт оказался понятливым. Но… вздрогнул,  застыл в испуге и лишь затем полез в карман, вынул выводящий мелодию мобильник и виновато взглянул на Андрея, который ему позвонил.

− Я опять забыл, что надо делать.

Кубенский опять объяснил.

Игорь набрал номер девушки из бутика, и неподдельная детская радость отразилась на его лице, когда он услышал ее голос. Он облокотился на балюстраду второго этажа и, видимо, собирался побеседовать. Но Кубенский стал его поторапливать. Северянин принес девушке изысканные извинения и обещался перезвонить.

− Нам не стоит терять времени. Сейчас забежим домой, я возьму кротоловку, и мы пойдем в твой номер. Может, нора еще не закрылась.

− Но я не хочу возвращаться! Я должен разобраться в предстоящем мне будущем. Ах, Андрей, ты для меня, точно бог, ты знаешь, что меня ожидает.  Да, ты говорил, что живешь с maman. Надо купить цветы.

− Некогда. Да и не особенно принято у нас.

− Нет-нет, я так не могу. Послушай, ты меня очень обяжешь, если возьмешь мои червонцы, а то я, свалившись на твою голову, еще и опустошаю твой кошелек.

− Не выдумывай.

− Я прошу! – Северянин протянул ему монеты. – Ведь их можно сдать в той лавке.

− Хорошо, позже пойдем и сдадим, − но, увидев жесткую складку у губ поэта, сказал: − Ладно, давай я тебе обменяю один червонец.

Получив современные деньги, Игорь купил букет роз, ужасно сокрушаясь, что они какие-то неживые и совсем не пахнут.

− Вы лишили цветов аромата. Варвары.

 

* * *

Кубенский не без волнения открыл дверь квартиры и крикнул:

− Мама, мы пришли.

В прихожую навстречу им вышла стройная, молодая женщина.

Северянин изящно склонил голову. Она протянула руку.

− Здравствуйте! Очень рада. Андрюша сказал, что вы…

− Игорь Ва… − поспешил представиться поэт, но Андрей, незаметно толкнул его локтем.

− Мама, его зовут Игорь.

− Мистическое совпадение. Благодарю, − с улыбкой  взяла она букет. – Вы занимаетесь творчеством Северянина и вы тоже Игорь. Прошу, проходите!

− Мою маму зовут Ольга.

Северянин покосился на Кубенского.

− Она не любит отчеств. Просто Ольга.

Поэт вошел в гостиную и замер: на стене висел его портрет.

− Садитесь, пожалуйста, − предложила хозяйка.

− А, знаете, вы на самом деле чем-то похожи на Северянина. Даже кончики волос завиваются. Правда, писали, что он подвивал  их, а  у вас…

− Ложь! Я никогда не подвивал волосы. Они сами.

− Ха-ха, − не очень натурально расхохотался Андрей. – Мам, он так вошел в роль, что уже считает себя королем поэтов.

− Ах, раньше даже поэты были настоящими мужчинами, а теперь нет ни поэтов, ни мужчин, − вздохнула Ольга.

− Игорь, вы сами писали сценарий к фильму?

Северянин бросил вопросительный взгляд на Андрея.

− Мам, нам сейчас некогда.

− А обедать?

− Мы отлучимся на полчасика и тотчас вернемся.

Андрей увлек Игоря в свою комнату.

− Вот, смотри, это топьер, кротоловка, − положил он на стол штуку, похожую на длинный сотовый телефон. – Она отыскивает кротовые норы, улавливая частоты других измерений. С ее помощью мы и совершим переход.

− Так значит, ты можешь стать моим гостем?! О, ты увидишь мой успех!  А каким обедом я тебя попотчую…

− Ананасами в шампанском?  А что?! Во всяком случае,  у тебя в стихотворении они кажутся потрясающе вкусными[20].  Ладно, пошли.

 

В отеле «Руайяль» они тщетно пытались отыскать номер Игоря. Он точно помнил, что выходя,  запер его на ключ, а теперь все двери имели электронные замки.

− Все ясно, − констатировал Андрей. – Твоя кротовая нора закрылась. И  топьер показывает, что никакого портала нет.

− Значит, я останусь здесь навсегда?

− Не факт. Уверен, мы найдем либо новую нору, образовавшуюся в результате катастрофы, либо одну из старых, функционирующую не одно столетие.

Они вышли на улицу, Андрей надел темные очки, Игорь сощурился от солнца.

− Хочешь, купим тебе такие?

Северянин внимательно посмотрел на Кубенского.

− Нет. Впрочем, дай-ка примерить. О, как удобно. Хорошо, давай купим.

Они не спешно шли по Тверской, разморенные палящим солнцем и еще больше неудачей  с порталом.

− Знаешь, если не получится вернуть тебя в твое время, ты вполне сможешь адоптироваться в нашем. И работу найдем тебе запросто: будешь писать рекламные слоганы.

− Слоганы?

− Да. У тебя уже есть отличные: «Мороженое из сирени!.. Поешь деликатного, площадь: придется товар по душе!», те же «Ананасы в шампанском». Я шучу… шучу. Пошли, сейчас пообедаем, а потом примемся за дело. Кстати, я звонил в ЦЕРН, пока, в общем, все без изменения.  Так что найдем портал, и очень скоро вместо нашего шума будешь слушать свою тишину.

− Ха-ха! Тишину!

Шеломящие мозг подводы

На булыжниках городских… − рассмеялся Северянин.

Поэт беспрестанно задавал вопросы Андрею, тот отвечал, но мысли его были сосредоточены на одном: как отыскать пространственно-временной туннель и восстановить, то, что было нарушено катастрофой, и таким образом вернуть Северянина его времени, а значит, истории.

 

Дома их уже ждал отменно сервированный стол: тарелки с рядом ложек, вилок, ножей, салфетки, продернутые в  блестящие кольца, хрусталь, цветы в вазе.

− Пойдем, помоем руки, − сказал Андрей, чем несколько озадачил поэта, но вида он не подал.

Они зашли в ванную.

− Ты не обижайся, просто у вас было несколько иначе, я покажу, как пользоваться, так, на всякий случай.

Из ванной Северянин вышел ошеломленный.

− Знаешь, а это все – очень удобно. Как вы додумались?!

Сели за стол. Легкое белое вино сняло напряжение. После второй смены блюд, − Игоря очень удивило, что на стол подавала сама мадам Кубенская, −  он шепнул Андрею:

− А где же горничная?

– Она приходит раз в неделю, − последовал ответ.

– Странно.

– Но у нас такая техника в кухне. Я тебе покажу.

Вскоре Северянин сбросил лишние сто лет, давившие ему на плечи, и заблистал, как это умел только он.

Мать и сын Кубенские подались его очарованию.

− Боже, Игорь, у вас такой своеобразный взгляд на все, вы невероятно остроумны, и, действительно, очень похожи на Северянина. Я сейчас вспомнила, кто-то из его современников писал: «У него были манеры с детства воспитанного человека». А кто ваши родители, простите, мне как матери, это очень интересно.

− Отец, Василий Петрович, штабс-капитан, мать из рода Шеншиных…

Андрей натянуто рассмеялся:

− Мам, он все из роли выйти не может. На самом деле его отец  − летчик. Мама – учительница литературы. Живут в Петербурге.

− Потрясающе. Я преклоняюсь перед вашими родителями. Я сама столько сил, времени отдала Андрюше, чтобы он стал воспитанным, интеллигентным человеком. Пришлось бороться с наклонностями, переданными ему предками, вкусившими от советского строя.

− Мама имеет в виду отцовскую линию. Ведь она из рода аристократов.

− Прекрати! – шутливо прикрикнула на него Ольга. – Увы, после октябрьского переворота потеряно практически все.  Да, я не из аристократов, но у меня склонность ко всему изящному. Знаете, Игорь, я уверена, что ваше участие принесет фильму успех. Теперь я просто никого не представляю в роли Северянина кроме вас. И рост такой же высокий, и овал лица, и манеры...

−  О… Ольетта, позвольте мне вас так называть по праву поэта.

Ольга подхватила, как она думала, игру.

− О! Ничего не имею против.

− Ольетта, а как вы относитесь к творчеству Северянина?  − и он устремил на нее взгляд отчаянного ловеласа, недаром в Интернете помещен целый донжуанский список поэта.

− Вы знаете, я до сих пор открываю его для себя. Он настолько многообразен. Его allusions discrètes[21],  его изысканный эпатаж… − начала Ольга, но, встретившись взглядом с глазами гостя, несколько смешалась и удивилась, почувствовав волнение. – «Что такое? Он мне в сыновья годится…» −  хотя некоторые критики, − после легкой заминки продолжила она, −  непременно подчеркивают, что поэзия Северянина  пошловато красивая, будуарно- ресторанная.  А я всегда говорила: попробуйте, напишите такое пошлое стихотворение, чтобы его и через сто лет цитировали. А его стихи периода эмиграции вовсе не оценены: «О России петь – что стремиться в храм». Как сказано! Его посвящения поэтам – шедевры. Прошу вас, прочтите что-нибудь из его «Медальонов»[22], а я представлю, что настоящий Северянин читает мне стихи.

Игорь растерялся, и тут так кстати заиграл телефон Ольги. Она извинилась и вышла.

− Слушай, что за «Медальоны» я написал? – обратился он к Андрею.

− Это ты потом, в эмиграции, напишешь.

− Так что же мне читать?

Ольга вернулась в гостиную похорошевшая, − а всего-то несколько прикосновений пуховкой к лицу.

− Жду ваших «Медальонов», − сказала она и не села, а порхнула на край кресла.

Андрей не узнавал мать, впрочем, ведь он никогда не видел ее в обществе других мужчин.

Северянин задумался и − вспомнил то, чего еще не написал:

……..

И богу вновь раскрыл, раскаясь, сени

Неистовой души своей Есенин,

Благочестивый русский хулиган…

 

Андрей удивился: каким образом эти строки пришли в сознание поэта?

− Браво! Вы читаете, как истинный Северянин. Прошу вас, Игорь, ваше знаменитое «Это было у моря!»

«А! Все-таки знаменитое! Ах, Ольетта, чертовка, une femme pétillante[23] . Больше тридцати не дашь. Если бы не Андрей…»

− Это было у мо-о-оря, где ажурная пе-э-на,

Где встречается ре-э-дко городской экипаж… − начал он, и слушатели XXI-го века покинули свое измерение и блуждали там, куда увел их поэт.

Ольга вздохнула:

− Вы подобны медиуму: через вас я чувствую его.  И сейчас, кажется, поняла, почему их век назвали Серебряным, это, конечно, лично мое представление,  но то безобразие, какое сотворили со всеми ими, не могло происходить под солнцем, только под луной. Не так ли?  − обратилась она к  Игорю, на лице которого отобразившееся недоумение после перехваченного взгляда Андрея, перешло в согласие.

− А как он описал свою жену!..

Северянин насторожился: еще бы! узнать, какова будет женщина, которую он захочет назвать своей супругой:

Ты совсем не похожа на женщин других:
У тебя в меру длинные платья,
У тебя выразительный, сдержанный стих
И выскальзывание из объятья…

Совершенно другая мелодика, структура стиха, по сравнению с ранними, недаром отмечают, что Северянину было дано писать так, словно его пером владели несколько разных поэтов. Гений!

− Несомненно, − подтвердил Андрей и, обращаясь к Игорю, сказал: − Пошли ко мне.

− А кофе? – спросила Ольга.

− Plus tard, maman[24], − чтобы не сбить тон поэзовечера, проговорил он по-французски.

Но увести поэта оказалось не так-то легко. Он еще блеснул своим триолетом:

Ах, взять тебя и трудно, и легко...
      Не брать тебя − и сладостно, и трудно...
      Хочу тебя безбрежно, глубоко!..
Андрей понял: maman надо спасать от этого дон жуана, которому и сто с лишним нипочем. Ему пришлось тянуть Игоря, припавшего к ручке Ольги. Напоследок, коварный, он поцеловал ее в ладонь и так взглянул, что… Андрей дернул его изо всех сил, а потом, толкая в спину, прошипел:

− Это все-таки моя мать!

− И что? Она, прежде всего,  женщина и очаровательная…

Втолкнув покорителя женских сердец к себе в комнату, Кубенский, указав на монитор, сказал:

− Ты хотел узнать о своем будущем, узнавай.

− Что это за черный квадрат?

− Как ты сказал? Черный квадрат? А там, в гостиной, прочел стихотворение, которое еще не написал. Н-да… это неспроста.

− А как тебе это?! – воскликнул поэт:  − А через год − в чужой стране… Та-та-та… − проговорил, подыскивая ускользавшую рифму, −  толпа, − и вновь на полотне черты француженки прелестной!.. Тоже я написал?

− Сейчас глянем, − Андрей включил компьютер, экран загорелся. Взгляд Игоря застыл в изумлении.

− Что это?

− Скажем, подобие вселенской библиотеки. Здесь прошлое и настоящее и… есть такое время: будущее в прошедшем. Так вот это для тебя. Повтори, пожалуйста, что ты там сочинил?

Андрей набрал первые строки и сказал:

− Нет, это Блок.

− Блок? Странно. Но отчего мне приходят чужие мысли?

− Полагаю, все дело в ноосфере, то есть сфере разума. Долго объяснять, тем более что иногда надо приводить мнения, порой исключающие друг друга, но все-таки, имеющие право на существование. Ноосфера транслирует информацию через различные каналы, уловить которую могут только люди одаренные. Понимаешь, ноосфера передает, а ты – гениальный улавливатель. В твое время каждый чувствовал свое и брал. А сейчас никого не осталось из поэтов твоего уровня. Ты попал сюда и ловишь все. Ладно, постепенно разберешься, а теперь садись в это кресло и набирай на клавиатуре любой вопрос. Ну, например: когда Игорь Северянин был избран королем поэтов?

Миг и − Северянин увидел на экране собственное изображение и текст с заголовком: «Король поэтов – Игорь Северянин».

− Смотри, написано: 27 февраля 1918 года, − показал Андрей.

− Через два года?! – Игорь придвинулся к монитору и тоже стал читать: – Маяковский − на втором месте, − расхохотался от души. – Представляю, что он устроит! – Поэт уже не мог оторвать взгляд  от экрана. – Ну, а это, точно не я написал:

Мне хочется уйти куда-то…

И там − там где-то  − умереть. Слишком трагично.

− А это как раз ты.

− Я?..

Андрей объяснил, как пользоваться Интернетом, а сам прилег на диван и открыл ноутбук. Время от времени Северянин просил его помочь. Потом наступила тишина, нарушаемая лишь звуком выпрыгивающих клавиш. И вдруг резким движением Игорь откинулся на спинку кресла и воскликнул:

− Ужас! Я не хочу обратно. Ты только послушай: «В 1927 году он, то есть я, писал: «Десять лет! − Тяжких лет! − обескрыливающих лишений, унижений, щемящей и мозг шеломящей нужды!» Нет, не может быть! В твоем этом Интер… сплошная ложь: «Какое торжественное начало и какой печальный конец». Богородский Федор. Воспоминания художника. Это обо мне?! Обо мне, чей «Громокипящий кубок» выдержал десять переизданий тиражом более тридцати тысяч, в то время как у других поэтов – две тысячи – предел. Слушай дальше! «Оказавшись в вынужденной эмиграции в Тойла, он больше никогда не вернется в Россию». Ну разве такое возможно? Ведь Тойла –  деревня,  прекрасная, чудная, но деревня − стойло! В ней можно провести месяц-другой, не более. Там не жизнь – существование, бездумное, бессмысленное, животное. − Его глазам опять попались строчки. − Нет, просто чертовщина какая-то: «Он голодал. Целые дни ловил рыбу со своей голубой лодки и от сверкающей водной ряби стал терять зрение». Мерзость, гнусная подтасовка. «Он мог пройти по берегу моря до тридцати километров, чтобы поднести свою книжечку стихов очередному меценату и, получив какие-то деньги, расплатиться в лавочке, где забирали провизию в долг, на «книжечку». Вера Круглова. Воспоминания. Это как понимать? Король поэтов и?.. «Каково было ему, вкусившему громкой славы, оказаться полунищим, оторванным от родной почвы, когда здоровье пошатнулось, а впереди была полунищая старость», − это мое будущее?! Ну нет, спасибо! Я не для того родился, стал поэтом, добился славы, чтобы вот так: «В комнате деревянный стол, железная кровать, на которой лежит чем-то прикрытый Игорь Васильевич. Он не поднимается с постели. Это совершенно разбитый морально и физически человек. Не помню, что он говорил, да и говорил ли вообще»[25].  А вот еще: «Бывало, подплывет к проволочному заграждению, отделявшему Эстонию от СССР, возьмется обеими руками за колючую проволоку, плачет в голос и стихи о России вслух читает. Молодые советские пограничники тактично отворачиваются... дескать, пусть старик поплачет в свое удовольствие. А он бросит в воду за проволокой загодя приготовленный венок полевых цветов, и домой».  А мои похороны?! Моя могила?! И это после того, как я написал:  «Меня положат в гроб фарфоровый…»

А на самом деле, она, моя могила, «приютилась в чужой ограде, подавленная надгробьями купца второй гильдии и его супруги, − низенькая могилка с крестом плотничной работы. На перекладине оплывшая от дождей надпись, наспех, химическим карандашом: «Поэт Игорь Северянин», − он вдруг оборвал свой  страстный, полный возмущения монолог и проговорил: − Значит, я не предугадал, не провидел, как то дано гению. Я ошибся?!

− Да нет же! Все еще будет! Уже есть! – ответил Андрей. – Ведь каждая новое издание твоих стихов – это и есть роза, брошенная тебе в этот… короче, тебе!

− Нет. Нет. Что-то тут не то. Напутано в вашем будущем! Напутано! Этого не может быть! Андрей, признайся: все неправда. Зачем ты смеешься надо мной?

− Я не смеюсь. Это твоя жизнь!

− Но я не хочу такой жизни. Не хочу! − Игорь вскочил с кресла и, точно ополоумев, начал отталкивать, вероятно, наступающие на него ужасные картины будущих испытаний. Со стороны же казалось, что он отбивается от каких-то невидимых, парящих в воздухе врагов.

− Возьми себя в руки, − железным голосом прошептал Андрей и, подав ему стакан, заставил насильно сделать несколько глотков воды.

С мокрым подбородком, потерянным взглядом, ссутулившись, словно он уже прожил все, что ему надлежало, гордый поэт выглядел жалким, несчастным.

− Но зачем? И кому это нужно? [26]

«Выразил свои чувства посредством слов другого, полученными из ноосферы», − отметил Кубенский.

− Ведь все так складывалось… О, Господи, помоги мне! Помоги мне понять: где ложь, а где истина!

− Андрей! – он схватил его за руку. – Не возвращай меня! Я не хочу в Тойла-стойло. Не хочу, − истошным шепотом выкрикнул он и после паузы, добавил: − Впрочем,  до 27 февраля 1918 года я бы вернулся, а потом, куда угодно. Только прочь из измерения, отмеренного мне, не знаю кем, но не Богом. А все же кто он, тот, кого мы называем Богом, наделяя его безграничным милосердием? Вы еще не выяснили?

− Бог есть Бог! Но если ты не вернешься, − не будет твоих поздних стихов. То есть, они будут, только обнаружится какая-нибудь записка и выяснится, что их писал… да кто угодно, только не ты.

− Зацепятся за то, что резко изменилась твоя манера − и все! После 1918 года тебя вычеркнут.

− Пусть! Коронуюсь и умчусь в другие измерения, раз в этом мне уготовано тако-о-е...  – он умолк, совершенно обессилев. Но через промельк в несколько секунд – вновь:

− Слушай, а как вообще все это произошло, происходит?  Ведь я у вас уже умер, вон и могилку мне оформили… наконец-то, − он ткнул пальцем в экран. − А я – живой?!

− Окончательно, безвопросно все объяснить тебе я не смогу, и не потому, что ты из прошлого, а потому что я сам еще не разобрался. Знаю лишь, что измерения существуют и переходы в них возможны: либо непосредственно из одного в другое, либо через какие-то, скажем, промежуточные станции, как в высокогорных курортах. Но вообще, кто-то всем управляет и нами в том числе. Вариантов множество, например: представим себе сверхлюдей, круг познаний которых практически безграничен, но и им надо позабавиться.

− А где они находятся?

− В другом измерении. Может, совсем рядом с нами, только мы их не видим. И вот эти геймеры придумали себе игру в людей, как мы играем в солдатиков, в куклы. В театрах – кукловоды, в жизни… назовем их − людеводы. У них, опять, к примеру, мониторы, глядя на которые они наблюдают за нами. Ставят для развлечения палки в колеса, чтобы смотреть, как мы будем изгаляться, − чтобы выжить, преодолеть, достичь. У некоторых есть любимчики, повторяю, все как у нас. У кого-то любимая кукла, − одета, как королева, восседает на шкафу, а другая − валяется в углу с разбитым носом. Одни людеводы по натуре садисты – и мучают подвластных им,  другие – педагоги – и учат, учат, третьи  − врачи и им необходимо, чтобы их человекокукла болела, а они  как бы лечили, но есть и нормальные, которые относятся к людям, как к братьям меньшим. Возможен и другой вариант: кто-то, кто всесилен, заранее прописывает судьбы людей, как бы пишет роман, Великий писатель такой. Роман его огромен и бесконечен. Он вводит новых персонажей, умерщвляет старых.  Он заранее распределяет роли, выверенные с точностью до последней реплики. И заметь, никогда второстепенный герой не станет главным. Вот почему обычно говорят, где родился, там сгодился. Нет, бывают исключения, но и они Великим писателем предусмотрены заранее. А скорее всего так: во главе всего и всех – Великий писатель, творец, ниже − геймеры, которые развлекаются нами, но ровно настолько, насколько разрешено Великим писателем.

− Так ясно же, что твой Великий писатель – это Бог. «И человеку Бог был двойником»[27]...

− Как ты сказал?

− Не я, Бальмонт… недавно, − Северянин не сдержал ухмылки, − то есть ровно сто лет назад.
   − Был двойником?!.. А вот когда люди познают все, и, значит, станут равными Богу, тогда – и конец света.

− А что? Вполне вероятно, ты прав, но! «Часто люди сходят  с  ума  в  тот  момент, когда  они  прозревают  тайну мироздания. Этим они лишаются возможности выдать ее».[28] Он не допустит подобного равенства. И потом, без Бога нельзя. Только он сдерживает людей.

− По-моему, вера – дело такое: хочешь, верь – хочешь, не верь. Вообще, к ней надо прийти, если удастся. Нельзя поддаваться стадному инстинкту: все верят, а как же я? Верят, но каждого мучает знаменитый «червячок» сомнения, а вдруг?.. Наука – точна: есть выкладки, доказательства; чудо – необъяснимо и все его хотят и оттого хотят верить, но ведь иногда не получается или получается  плохо. Если бы верили искренне – мир стал бы совершенным.

− Да… − в задумчивости пробормотал поэт. − Однако  все-таки, каким образом…

− Я не сильно отклонился от объяснения, вернемся к книге. В конце повествования герои обычно погибают, старятся, или их жизнь входит в спокойное русло, и в то же самое время кто-то начинает читать роман сначала, и герои вновь молоды – и все впереди. Вот так и мы. О каждом из нас есть как бы фильм, −  такая  смена фрагментов, выстроенных в строгом порядке.

− Как бы там ни было, но ведь у вас я умер, а там − жив.

− Понятие времени – величина условная. В других измерениях могут быть законы управления движения материи совершенно отличные от наших.

−  Пока я понял одно: как смело я устремлялся в будущее, а теперь не хочу в него идти. Что такое будущее? Смерть! Значит, прошлое – жизнь?

− У тебя сейчас богатый выбор: можешь вернуться, чтобы прожить свое будущее в прошлом. Можешь остаться и прожить свое будущее в будущем.

− Мы уже говорили, вернуться и остаться там я хочу только до 27 февраля 1918 года, потом ты меня заберешь обратно.

− Но ведь мы здесь ходим полуголые, − поддел поэта Андрей. −  Полностью утеряли чувство вкуса.

− Твоя очаровательная  maman меня обнадежила. У вас не все потеряно.

− А может, вообще не будешь возвращаться? Ну его, это избрание короля!

− Нет, я должен! Подданные ждут! – задрав подбородок, со своей неповторимой северянинской иронией улыбнулся он.

− Хорошо, я постараюсь.  А сейчас иди прими душ и спать! Я предупредил маму, что ты у нас переночуешь.

Кубенский проводил Игоря в ванную, принес ему полотенца, белье.

− Андрей, − через секунду выглянула из-за двери его голова, − а это что?

Андрей зашел в ванную.

− Это трусы, ну…

− Нет, это не трусы, а набедренная повязка.

− А у вас, лучше, что ли было? Подштанники на завязках. Не эстетично, поэт.

Перекидываясь словами, они принялись в шутку боксировать.

На шум, доносящийся из ванной комнаты, выглянула Ольга. Она хотела позвать сына, но отчего-то смутилась.

«Нет, − отогнала неприятную мысль, – Андрей юбку не пропустит. Правда, он так рано стал ездить на все эти научные консилиумы, конференции… да еще учеба в Париже.  А вдруг я его упустила, и он увлекся… мужчинами? − Ольга похолодела от ужаса. – Почему они так долго сидели в комнате? Зачем он его сопроводил в ванную, а потом и вообще закрылся там с ним?»

− Андрей! – ее голос сорвался на некрасивый крик.

− О! Мама зовет! Ну, ты тут душ принимай: смотри, вот так открывается, вот так закрывается, а я пошел.

− Мам, ты звала. Что случилось?

− Андрюша, − она кашлянула, не зная, как сказать. – Зачем ты с Игорем пошел в ванную?

− Отнес ему белье.

− Он сам взять не мог?

− Да мы заговорились. И потом душ…

− Что душ? – ее голос стал ломким.

− То есть он спросил, каким шампунем лучше…

− Андрей, не темни! Говори как есть. Ты… что… с этим Игорем... Вы?..

Андрей захохотал и повалился на диван.

− Нет, смехом не отделаешься. Рассказывай все! Я чувствую какую-то неискренность. Вы что-то скрываете. Я заглянула к тебе в комнату и увидела твой топьер. Ты опять собрался искать эти проклятущие туннели? Сколько раз я тебе повторяла: ищи, но умозрительно, путем вычислений. Работай головой, а не телом. У тебя светлая, золотая голова, зачем тебе рисковать, лазая неизвестно где?

Тут из ванной донесся голос Игоря:

− Андрей!

Он рванулся на зов.

− Господи, да что же это такое? – взмолилась Ольга.

Повозившись в ванной, Андрей вышел. Мать посмотрела на него так, что он только вздохнул:

− Мама, ну как в твою светлую голову могла прийти такая чепуха?

− Нет, будь добр, скажи мне все.

В это время в гостиную заглянул Игорь. Ольга устремила на него пронизывающий взгляд, он жутко смутился.

− Простите, Ольетта, я не думал, что вы здесь… − проговорил, проворно зайдя за дверь, так как был в халате.

Почему-то она обратила внимание на его влажные закудрявившиеся концы волос.

− Так я жду.

− Мама, потом…

Игорь метнулся в комнату, наскоро оделся.

− Что-то случилось? – встревожено спросил, входя в гостиную и глядя на поджатые губы Ольги.

− Да нет, ничего. Ты иди, ложись спать, − ответил Андрей.

− Я просто хочу знать, Игорь, в каких отношениях вы с моим сыном.

− О, надеюсь, в самых дружеских.

− И давно вы знакомы?

− С сегодняшнего утра. Вы знаете, совершенно случайно…

− Так вы случайный знакомый, а не северяниновед?

− Да, случайный, если это можно назвать случаем, хотя скорее катастрофой, но я… этот… севе…вед…

− Мама, прекрати, − не выдержал Андрей, но видя ее решимость, добавил:  – Хорошо, мы тебе сейчас все расскажем. Но учти, сама напросилась. Поэтому приготовь себе заранее что-нибудь успокоительное.

Ольга схватилась за сердце:

− Я так и знала, − в ее глазах полыхнули молнии.

− Ничего ты мама, пока не знаешь, − вскричал Андрей, − короче, произошла первая в истории Вселенной пространственно-временная катастрофа.

Ольга с насмешкой смотрела на сына, параллельно отметив, насколько элегантно сидит в кресле Игорь по сравнению с Андреем, широко расставившим ноги. Сколько она ему говорила, что так некрасиво, − бесполезно. «А может, Игорь потому так сидит, что?..»

− Да, представь себе. Мне звонили из ЦЕРНа и если бы не то, что случилось со мной, я бы уже был там.

− Господи, а что с тобой случилось?

− У меня персональное задание. Дело в том, что в результате смещения времени и пространства открылись те самые кротовые норы, туннели, в которые ты меня не пускаешь, и я, вот вообрази, если сможешь, встретил в антикварном магазине, на углу Арбата, твоего обожаемого Игоря Северянина. Он зашел туда, чтобы продать николаевские червонцы.

− Игоря Северянина? Ой, Андрей, сочиняешь на ходу.

− Хорошо. Ты допускаешь, что такая катастрофа может произойти?

− Допускаю.

− А то, что я могу встретить Северянина?

− Нет!

− Мама, я тебе столько рассказывал о других измерениях. Веришь ты или не веришь, но вот перед  тобой Игорь Северянин.

Поэт вскочил с кресла и сделал поклон головой.

− Игорь Северянин?.. Андрей, − не сводя глаз с поэта, произнесла Ольга, − ты мне не лжешь? Но я не могу поверить!

− Мама, клянусь! Я и топьер достал, чтобы помочь ему вернуться обратно.

− Но только до 27 февраля 1918 год, – с тревогой уточнил поэт. – А потом Андрей обещал вернуть меня сюда.

− Почему до 27 февраля 1918 года? – переспросила Ольга. – А! – догадка током пронзила ее.  – Боже, − рука легла на грудь, − так вы?.. − Она поднялась и замерла с приоткрытым ртом.  – Вы… он?

− Да! Я – это он.

− Невероятно!.. – она медленно опустилась  на диван и с остановившимся взглядом, проговорила: − Но если вы меня обманываете, мальчики, то…

− Мама, клянусь!

− О… − она вновь поднялась. − Спасибо! Спасибо вам за то чудо, что вы подарили мне. Я  увидела мир другими глазами, услышали звуки, ощутила чувства, ранее не доступные. После ваших стихов все это стало моим. Нет, не верю, − Ольга плюхнулась на диван.

Андрей с Игорем склонились над ней.

− Но такое сходство не может быть случайным, − проговорила она вслух, обращаясь исключительно к себе. − Теперь мне понятно, − она посмотрела на Северянина, − откуда у вас столь изысканные манеры. Так значит, вы не хотите возвращаться туда навсегда? Ну конечно же, ведь вы, будучи в эмиграции, писали: «Издателей на  настоящие стихи теперь нет. Нет на них и читателя. Я пишу стихи, не записывая их, и почти всегда забываю». Для вас − это хуже пространственно-временной катастрофы.

Тут Ольга пришла в себя.

− Андрюша, так мы тоже можем оказаться, неизвестно где?

− Не исключено. Катастрофа частична, но…

− Натворили! Гении! Даже коллайдер не выдержал. Выходит, и наша квартира может исчезнуть… боже, обстановка… да и мы сами!.. Надо что-то предпринять! Ты звонил в ЦЕРН, что тебе сказали?

− Ребята занимаются. Ночи не спят, чтобы паника не охватила мир. Главное, они предотвратили появление новых туннелей, насколько возможно. Но остается много других, которые следует закрыть, потому что для перемещения пока столько не требуется, и прежде, надо научиться ими пользоваться.

− Боже, Игорь Васильевич, − переключилась Ольга на боготворимого поэта. – Вы… вы…

− Не мучайся, мама, скажи просто: гений.

− Андрей! – одернул его Игорь. – Ты же понимаешь, что это, так сказать, сценический образ…

− И − правда, хранимая в сердце! – поддел его тот.

− Мальчики, не ссорьтесь! Господи, в моем доме − Игорь Северянин! Невообразимо! Давайте выпьем… кофе с crème de violette[29].

− Игорь, если бы вы знали… −  с обожанием обратилась к нему Ольга. – Андрейка, пойди поставь чайник.

«Кажется, я третий лишний. Ничего я себе отчима отхвачу – ста двадцати девяти лет. Но зато − гений!»

 

ГЛАВА VII. Гарри Грибов рассказывает…

Лишь теперь, когда внезапный порыв прошел, мы поняли, какую непоправимую глупость совершили. Как можно было поддаться на коварные уловки дома?

Горящие лучики тускнели.  Звуки: смех, голоса, музыка стихали. Странный праздник уступал место тишине…

Но опять что-то изменилось! Что?! Мысли путались, прыгая то в одну, то в другую сторону

- Свет, – сказал профессор. – Обратите внимание на свет за окном.

Чернота рассеялась, уступив  место белому дню; в зале же по-прежнему было  сумрачно из-за опущенных жалюзи.

- Если все закончилось, то… куда подевались гости? – удивленно спросил я.

- Тсс! – приложил профессор палец к губам. – Вы уверены, что мы  в своем измерении?

- Давайте проверим, - предложил я.

- А как? – еле выдавила из себя Лера.

Я подкрался  к окну (Борис Петрович прав, лучше не шуметь, вдруг те, кто в доме, специально притаились!), приподнял жалюзи: вроде бы, тот же сад, те же деревья.

– Но это еще ничего не значит! − сдавленно воскликнул профессор.

- Что вы предлагаете?

- Выйти из особняка.

- Каким образом? Войти у нас не получалось до тех пор, пока нас не пригласили. Сможем ли мы выйти?

Борис Петрович занялся входной дверью: сосредоточенно осматривал ее, чуть ли не под лупу, щелкал замком. Все-таки определенный криминальный талант у него был, потому что дверь вскоре открылась.

Снова на свободе! Мы ощутили невероятное облегчение. Находиться в доме более не хотелось ни минуты, какие бы поразительные тайны он не скрывал.

Вокруг ничего не изменилось: засохшие цветы на клумбах, между которыми змейками вьются дорожки. Мы вышли за ворота: та же пустынная улица, в глубине которой виднелись три сгоревших дома.

- Уф! – с облегчением выдохнул Борис Петрович. – Вроде бы наш мир.

- Лучший способ проверить – прямо сейчас позвонить кому-нибудь из знакомых.

- Забыли, молодой человек, сотовая связь тут не работает.

- Вы правы!..

- Хорошо то, что хорошо кончается, - подвел итог профессор. – А теперь следует поспешить. Второго шанса на спасение судьба может не предоставить.

- Но вы так и не объяснили…

- Да мы едва не угодили в кротовую нору, насколько я это могу предполагать.

Меня аж передернуло, но, затаив дыхание, продолжал внимать Борису Петровичу.

- …Еще чуть-чуть – несколько метров или шагов и …

- И?..

- И оказались бы среди тех, кто пел и веселился в этом доме.

- Но почему они исчезли?

- Гравитационное отталкивание, создаваемое экзотической материей, может ослабнуть и тогда кротовая нора схлопнется. Поэтому в некоторых случаях возможно наблюдать «тот мир» только в течение определенного промежутка времени.

- Значит, мы могли бы реально встретиться с «гостями» в доме?

- Мы и так встретились, когда они шли в особняк.

- Но они-то нас не видели!

- Вероятно, точка, в которой мы тогда находились, почему-то не просматривалась с их стороны. Надеюсь, вы не жалеете, что мы вместе не попьянствовали, а? Впрочем, пес с ней, с пьянкой! Жизнь дороже. Уходим, друзья, уходим.

- А кротовая нора может снова возникнуть?..

- По-моему, того, что вы видели для вас достаточно. Садитесь и пишите новый роман.

Я бросил прощальный взгляд на утонувший в зелени особняк Бумбекова. Повезло, что мы успели вовремя дать деру, но плохо, что от нас ускользнуло нечто колоссальное, − и шанса познать его возможно, никогда не будет!

Неожиданно для самого себя я остановился и сказал:

- Борис Петрович, входную дверь не закрыли.

- Пес с ней!

- Так нельзя. Кто-то может войти.

Профессор взглянул на меня с испугом в глазах:

- Нет!

- Вы только что сказали: кротовая нора схлопнется. Значит, нам вряд ли что угрожает.

- Остановитесь, безумец! Вы и так многое видели.

- Но толком не успел ничего рассмотреть: какие-то расплывчатые силуэты, дам, кавалеров… А это действительно дамы? Действительно кавалеры?

- Подумайте, что будет, если вдруг вы попадете туда!

- Не знаю, потому пойду.

- И я с вами! – неожиданно заявила Лера.

- Лерочка... – застонал Морозов.

- Мы шли сюда, чтобы вернуться ни с чем?

Борис Петрович раскрыл рот и наблюдал, как мы с Лерой двинулись обратно в особняк. Мы прекрасно понимали: старик с его знаниями нам необходим. И потому надеялись – вдруг он все-таки пересилит свою трусость?

Ученый победил: профессор нагнал нас.

 

Снова – в доме! Полная тишина. Пришлось напрячь слух, чтобы уловить хоть какие-то звуки.

- Кажется, они там, − шепнул я Борису Петровичу. − Теперь мы полностью подчиняемся вам.

- Но я ведь  еще никогда…

- Вы – ас! – перебила Лера еле ворочавшего от страха языком профессора.

Похвала красивой женщины и сладка, и опасна. Борис Петрович словно ощутил себя капитаном, которому на корабле подвластны все! Он кивком указал на лестницу, ведущую на второй этаж и предупредил:

- Действуем только по моей команде.

- Они снова не увидят нас? – спросил я.

- ТАМ не увидели, а ЗДЕСЬ – не знаю.

- Интересно, как отреагируют?

- Понятия не имею! Теперь главное: как только почувствуете что-то необычное, тут же замрите.

- А что  это может быть?

- Все, что угодно: от странного колебания эфира до сильной ломоты в суставах. Тогда ни шагу дальше!

Первая ступенька, вторая, третья… Борис Петрович сделал знак остановиться. Затем осторожно поднялся на четвертую и пригласил нас. Голоса звучали где-то рядом.

- Сейчас, сейчас, - восторженно бормотал профессор, − понаблюдаем за этим чудом.

- Ничего не видно, - проговорил я. – А если подняться выше?

- Опасно!

- Профессор! Увидеть Париж и не умереть!

- Пес с ним, с Парижем! – бросил Борис Петрович, но тем не менее ступил на пятую ступеньку, и чуть ли не закричал:

- Стоп! Ощущаю вибрацию…

Он оборвал фразу, побледнел, стал не похож на самого себя. Из горла вырвался хрип:

- Я их вижу!

Оказавшись рядом с профессором, мы с Лерой также увидели гостей из параллельного мира.

 

Женщины и мужчины сидели за большим, изысканно сервированным столом. Судя по их одежде мы попали на званый вечер, проходивший где-то между  концом девятнадцатого и началом двадцатого веков.

Говорили по-французски. Я проклял тот день, когда в школе предпочел изучать английский. Помогла Лера, она шепотком стала переводить.

Вскоре мне показалось, что я - не здесь, на лестнице, а - там, среди роскошных дам и блистательных кавалеров. Да, да, я был зрителем их шумной оргии, впивался глазами в каждого и слушал, слушал, невольно

становясь участником этого «безумного спектакля»! Наверное, любой настоящий ученый захотел бы оказаться на моем месте.

Опять же с помощью перевода Леры, попробовал вникнуть в суть их разговора. Шутки были мне непонятны, поскольку касались неизвестных персон. Да разве  это важно! Передо мной - самая поразительная картина на свете!

Но постепенно волны восторга утихли: веселятся какие-то люди… и пусть себе веселятся. Подобные компании можно встретить в любом ресторане. Неужели ради этой скукотищи стоило подвергаться такому риску?

Вечер близилась к концу, гости покинули залу, лакеи убрали со стола. Я внутренне обрадовался, так как ожидал нового поворота событий. Однако более ничего не происходило: перед нами была только пустая комната из далекого прошлого.

Борис Петрович удивительным образом понял меня:

- Разочарованы? Ожидали увидеть захватывающий детектив? Но ведь и прежняя жизнь мало чем отличалась от нашей, сегодняшней. В основном – та же обыденность.

- Они разговаривали только по-французски, − заметил я. – Может, все это происходило в Париже? Господи, в том самом Париже, который я хотел увидеть и при этом не умереть.

- А что вас удивляет? Посредством кротовых нор можно преодолевать не только временные, но и пространственные расстояния.

- Так мы убиваем двух зайцев? Из какой-то тьмы тараканьей – да на Монмартр.

И я представил, как неспешно шествую по Монмартру времен Гюго и Дюма, а все вокруг оглядываются и шепчут: «Это тот самый Грибов! Знаменитый русский!..» Сладкие мечты чуть подпортила Лера столь свойственной ей ироничной репликой:

- Но картина может быть и обратная: из крутой столицы – да к дикарям-людоедам.

- Ничего не замечаете? – тем временем спросил Борис Петрович.

Мы с Лерой удивленно посмотрели на него, и профессор пояснил:

- Очертания комнаты начинают размываться. Вот вам пример схлопывания кротовой  норы.

И тут произошло неожиданное: вернулись трое мужчин. Вначале у них шел обычный разговор, однако вскоре они перешли на повышенные тона. Лера уже не успевала переводить и просто поясняла смысл.

- Вон тот, низенький, лысоватый и второй, с усищами, обвиняют третьего – высокого  и… очень симпатичного, - тут она вздохнула, да так, что я невольно приревновал ее к тому, кто давно сгинул в небытие.

- …Лерочка, почему вы замолчали?! – воскликнул профессор. – В чем его обвиняют?

- В том, что он предал их тайную организацию и будто бы он – агент спецслужб и работает на правительство.

От обычного равнодушия Леры не осталось и следа. В глазах загорелось восхищение.

- К нему обращаются принц Розан. Надо же, принц!..

Участники драмы приходили во все большее возбуждение. К сожалению, размывание общей картины сопровождалось  «падением звука», отчего речь казалась бессвязной. Тем не менее наша переводчица сообщила:

- Принц больше ничего не отрицает. Он сказал, что всю жизнь вел борьбу с масонами, которые губят его Отечество, и будет продолжать ее дальше.

Мы увидели, как один из спорящих с принцем Розаном, словно невзначай, оказавшись у него за спиной, вытащил пистолет. Однако принц  действовал как опытный профессионал: молниеносно развернувшись, выхватил из внутреннего кармана пиджака браунинг и пристрелил противника.

Второй поднял руки, повалился на колени, очевидно, умоляя о пощаде. Но принц не внял мольбам, выстрелив тому в голову…

Внезапно из-за портьеры показался еще один враг…

- Сзади! Он сзади! – закричала Лера, шагнув на ступень выше.

Принц устремил изумленный взгляд в пространство; на секунду растерялся и его убийца. Они услышали крик?!

Лера готова была сделать очередной шаг наверх, который мог стать для нее роковым. Мы с Борисом Петровичем едва успели схватить ее и оттащить.

Последнее, что предстало нашим взорам: спрятавшийся за портьерой убийца все-таки успел выстрелить, но, как оказалось, принц Розан опередил врага и тот упал замертво.

А дальше… последние фрагменты удивительной картины исчезли. Теперь перед нами – обычная современная богато убранная комната.

Некоторое время мы стояли на лестнице, не в силах прийти в себя. Наконец профессор с трудом проговорил:

- Все! Больше «кина» не будет. По крайней мере в ближайшее время.

И только тогда мы ощутили щекотливость своего положения: в чужом доме, без приглашения. Нас легко привлечь к ответственности.

 

Мы  шли молча, с трудом соображая, куда вообще следует идти. Наконец, улица Холодных Ключей осталась позади. Я предложил своим спутникам зайти в наше кафе и там обсудить произошедшее. Они переглянулись и ответили отказом.

- Не сейчас… - произнес профессор, - позже мы с вами свяжемся.

Странная холодность Бориса Петровича меня насторожила, я с надеждой посмотрел на Леру, но девушка вообще отвернулась. Тогда я не придал слишком серьезного значения их поведению.

- Все устали, - нехотя заметил профессор.

- Согласен, нужен отдых. А когда встретимся? Такое событие…

- Вам же сказали: позже! – в голосе Леры послышалось раздражение.

Я пожал плечами и попрощался. Придя домой, грохнулся на диван. Нервное напряжение давало себя знать, от усталости глаза закрылись сами собой.

Но странно: спал я спокойно, меня не тревожили ни призраки из дома Бумбекова, ни горбоносая ведьма, ни жуткие всадники на огромных конях. Я вообще не видел сновидений.

Разбудил звонок; долго-долго трезвонил телефон, а мне так не хотелось покидать мир сна. Некоторое время я смотрел на сотовый безумным взглядом, потом подумал: вдруг это профессор? Или даже Лера!

Действительно, звонил Борис Петрович. Я начал извиняться, что долго не отвечал, однако профессор резко оборвал меня:

- Гарри Владимирович, мы должны попрощаться. Навсегда.

- Но почему?!

- Мы оказались… не в том месте.

- Подождите! Вот так просто попрощаться?..

- А что, надо сплясать напоследок?

- Мы вроде бы подружились?

- Не тешьте себя иллюзией: дружбой и не пахло. Мы делали одно дело, да и то недолго. Сегодня мы уезжаем в Москву.

- Лера такого же мнения? – спросил я упавшим голосом.

- Безусловно.

- Дайте ей трубку.

- Зачем?

- Всего два слова.

- Подождите, я позову ее…

«Два слова! Что я ей скажу?.. Станет ли она слушать?.. Я должен попытаться, должен объяснить… Объяснить, что?!.. Что не хочу ее терять!..»

- Молодой человек, - вновь услышал я голос Бориса Петровича, - она не может подойти.

- Не может или не хочет?

- Имеет ли это значение?

- Так нельзя!

- Что «нельзя»?

- Мы только что видели такое!

- Советую вам позабыть обо всем и никому не рассказывать.

- Вот даже как?

- Повторяю: дело опасное, может закончиться трагично для всех нас. Послушайте опытного человека. И… прощайте.

Словно тяжелый удар по голове! Лера даже не подошла.

Они уезжают сегодня! Но я должен с ними поговорить. Где их искать? Ведь адреса их я не знаю.

Я быстро выяснил, что автобуса на Москву сегодня не будет. Машины у них нет, иначе не брали бы такси, чтобы добраться до улицы Холодных Ключей. Остается поезд. Из Старого Оскола в Москву отходит только один, до его отправления остается час. Я помчался на вокзал.

Как сумасшедший, я носился по перрону в поисках знакомых лиц. Теперь уже до отправления оставалось двадцать минут, пятнадцать… «Ничего, ничего, - утешал я себя, − значит, они передумали, решили остаться!»

Неожиданно я увидел их; нагруженный чемоданами профессор еле поспевал за своей ассистенткой. Лера шла налегке и в таком изящном костюме, что мужчины невольно оборачивались ей вслед.

Я бросился им наперерез. Борис Петрович судорожно спросил:

- Зачем вы здесь?

- Я должен был попрощаться.

- Мы уже попрощались.

- Лично!..

- Хорошо, хорошо. До свидания, уважаемый.

«И все?»

- Знаете, профессор, я, пожалуй, последую вашему примеру. Тоже вернусь в Москву.

- Правильное решение, молодой человек.

- Еще одно… Лера, мне нужно поговорить с вами.

- О чем? – безразличие девушки убивало.

- Всего несколько слов!

- Общайтесь, Лерочка, - тяжело выдохнул Борис Петрович, - а я поднимусь в вагон.

Говорить нужно было быстро, а у меня точно язык онемел.

- Я жду, − подавляя зевок, напомнила Лера.

- Дело в том… Вы мне нравитесь. Нравитесь с нашей первой встречи.

Я ожидал хоть каких-то эмоций с ее стороны. Однако взгляд Леры оставался безучастным, как у восковой куклы.

- Лера!..

- Чего вы хотите от меня? Ответных чувств? Их нет, и никогда не будет.

- Дайте мне шанс!

- Это бессмысленно.

Односложные ответы «восковой куклы» добивали окончательно. Или холодное сердце – ее истинная сущность, или она меня ни во что не ставит.

- Я сделаю для вас все, что в моих силах. Я ведь знаменитый писатель.

Лера вскинула глаза, в которых загорелся огонек презрения:

- Какой вы писатель! Обычный бумагомаратель. Таких как вы – авторов дешевых романов для электричек - пруд пруди. Помните принца Розана?.. Вот мужчина, за которым я бы пошла на край света…

У меня создалось впечатление, что край света для нее не предел, она бросилась бы и дальше: стала бы разыскивать его по мирам.

Лера резко развернулась и двинулась в сторону вагона. Даже не кинула прощального взгляда.

Что оставалось делать? Бежать с ненавистного вокзала! Услышав за спиной прощальный гудок, понял: поезд навсегда увозит от меня странноватого профессора и точно сделанную из воска, предпочитающую давно ушедших ныне здравствующим, девушку моей мечты.

Вернувшись домой, позвонил нотариусу, договорился о встрече.

- Вы хотите более конкретно поговорить о продаже дома?

- Возможно…

- Я вас не понимаю?

- Да, я решил его продать.

- Хорошо. Правда, большую цену за него не дадут.

- Поговорим обо всем завтра.

Некоторое время я обдумывал: верно ли поступаю? Я прикоснулся к удивительной тайне, но чего в итоге добился? Бывшие партнеры поспешили разорвать со мной отношения и посоветовали мне поскорее уехать. Борис Петрович, при всей своей странности, мужик толковый.

Я наблюдал за крохотной частичкой ночного города − окружающим мой дом двориком, за которым проглядывала небольшая улица. Сначала мне это место понравилось, потом я чуть ли не полюбил его. И вот теперь ненавижу! Хотелось прежних спокойных сновидений без преследующих тебя  горбоносой ведьмы и жутких типов в воинских доспехах, хотелось нормальных отношений с женщинами: встретились − разошлись. И чтобы ни одна из них не разбивала мне сердце, не бросала жестоких слов.

Против множества аргументов за скорейший отъезд из Старого Оскола был лишь один: поразительная сцена в особняке Бумбекова. Но и он постепенно слабел под натиском рассудка: «Посмотрел «примитивное шоу», − таких сейчас тысячи!»

Но ведь там было не кино! Там -  реальная жизнь, пусть даже давно ушедшая.

«А мне какое дело до чужих, исчезнувших жизней? У меня есть своя!»

Кажется, довод «за то, чтобы остаться» почти не мучил меня. Правильно, что  я договорился о встрече с нотариусом. Завтра  и уеду.

Сколько раз я это себе повторял? Раз решение принято, то… зачем так спешить с отъездом? Можно остаться еще на несколько дней, но с условием, что я даже не вспомню об улице Холодных Ключей.

«А смогу?»

Едва ли не в тот же самый миг мне показалось, будто в саду кто-то есть. И точно! Прямо напротив окна возникла фигура; светлая ночь позволила рассмотреть ее – опять та же женщина с пронизывающим взором. Она возникла как грозное предупреждение.

Я отскочил от окна, хотя понимал: спрятаться невозможно. Для этой твари не существует ни замков, ни стен. Каким-то магическим образом она проникает повсюду!
Она снова предупреждает меня. Но ведь я уже все решил – окончательно и бесповоротно.

- Никогда больше не пойду на улицу Холодных Ключей! – закричал я так, что, наверное, услышали в соседних домах. – Если этого тебе мало, то завтра же уберусь отсюда к чертовой матери!

Подождав немного, опять посмотрел в окно. Страшная женщина исчезла. Теперь уже все сомнения рассеялись насчет цели  ее визита.

Я закружил по комнатам, повторяя: «Бред! Безумие! Такого просто быть не может».

Однако есть!

- Завтра уеду, обязательно уеду завтра!

Более всего на свете я желал наступления утра! 

 

Небо

ГЛАВА VIII. Из романа Гарри Грибова «История в свободном мышлении» 

Утро. Шторы едва сдерживают рвущийся в комнату солнечный свет. Игорь потянулся: «Надо же, что приснилось! Будто я оказался в будущем. Интересный, но тревожный сон. И в то же время такой четкий, ясный − прямо явь».  − И вдруг мысль огненной стрелой пронзила мозг: − «Это и была явь!»

Его веки дрогнули, но он удержал их. «Не может быть… все-таки, сон». Собравшись с духом, Игорь открыл глаза: чужая комната. Он подскочил на диване, с  ужасом осознавая, что то, что должно, обязано было быть сном – действительность.

 

Андрей проснулся и захлопал ресницами, припоминая вчерашний день. «Приснилось, что ли? Игорь Северянин… Звонок из ЦЕНРНа о катастрофе…  Нелепость какая-то, впрочем, прелюбопытная».

И вдруг мамин голос:

− Мальчики, вставайте! Вы просили разбудить вас в девять часов.

«Мальчики?! Значит, я действительно пришел вчера не один?! Значит?..  Да это же правда!» Андрей вскочил, накинул короткий халат, вышел в коридор и постучал в дверь комнаты нового друга.

− Войдите, − раздался великолепно поставленный голос.

− Привет… то есть, доброе утро!

− Доброе! Знаешь, я так рад тебя видеть! Сначала хотел, чтобы все, что случилось вчера, оказалось сном, а когда вспомнил о прочитанном… в этом… черном квадрате, то обрадовался, что нет.

И вновь мамин голос:

− Мальчики! Стол накрыт!

− Давай быстро в ванную, – сказал Андрей.

Они оба бросились к двери и застряли. Расхохотались, толкая друг друга. Ольга, стоя на пороге кухни, вздохнула:

− Ну и впрямь мальчишки, – и про себя: − Правда, одному из них сто двадцать девять лет, но выглядит потрясающе. Господи, Игорь Северянин у меня в гостях! Чего только не бывает на свете!

Позавтракав, один поцеловал  маму в щеку, другой − ручку Ольетты.  Ах, этот северянинский бархатисто-кошачий взгляд… этот голос… Если бы не сын, − устоять было бы невозможно!

 

Улица лучилась, сияла солнцем, которое, казалось, лезло со всех сторон: день обещал быть горячим.

− Мы сейчас идем в один дом, − объясняя  Северянину цель их маршрута, сказал Андрей. − Проверим наличие в нем  туннеля. Я за этим домом давно наблюдаю. Он типа нехорошей квартиры Булгакова.

− Булгакова?

− А! Ты же не знаешь! Обязательно прочти. Потрясный роман «Мастер и Маргарита».

− О чем?

− Обо всем! На все вопросы ответит и столько же задаст.  Представляешь, до сих пор люди спорят по поводу этой книги с невероятным пылом, будто она была написана вчера. К тому же ощущение, что автор жив – невероятное. Постоянно его цитируют − даже те, кто не знают, что цитируют Булгакова. А насчет тебя скажу: тебя надо продвигать! Некоторые твои стихи настолько злободневны, точно ты сочинил их сегодня:

Вот подождите − Россия воспрянет,

Снова воспрянет и на ноги встанет. Здорово!

− Тебе нравится?! Я рад. Только не помню этого стихотворения, наверное, я его позже напишу?

− Напишешь, при условии, если вернешься в свое время и проживешь в нем всю жизнь.

− Нет, пусть лучше кому другому припишут авторство.  А что это за дом такой?

− Хоть стой, хоть падай, не поверишь: резиденция посла Французской республики. Раньше, до революции…

− Я заметил, что у вас очень часто в различных статьях в этом…  Ин-тер-не-те, − старательно проговорил Северянин, − употребляется словосочетание: раньше, до революции…

− Когда разберешься во всем, тоже будешь часто употреблять. Так вот, раньше этот дом принадлежал купцу Игумнову. Да ты видел этот особняк. Такой весь из себя под  русскую старину − красивый. Много странных и жутких историй ходит о нем. И как-то я вместе с другими сотрудниками ЦЕРНа был приглашен на прием в посольство. Не могу объяснить зачем, но прихватил с собой топьер. Разговариваю, попиваю шампанское, угощаюсь устрицами и вдруг чувствую: вибрация пошла. Меня в жар бросило! «Неужели?» − думаю. Отошел в сторону, вынул его из кармана, а он почти на наивысшей отметке, словно нора рядом. Я просто обалдел: кротовина в здании посольства. Признаюсь, − Игорь,  нам сюда, в метро, − я просмотрел массу исторических…

− Метро? А это что такое?

Андрей раздраженный тем, что его перебили, бросил:

− Метро – это метро!

− Не сердись! Не забывай, откуда я прибыл!

− Ох, спасибо, что не с Марса.

У входа Северянин застыл с открытой дверью, пропуская всех женщин, даже тех, что были в  ужасных нижних панталонах, которые самая последняя кухарка ни за что бы ни надела.

− Игорь, у нас, конечно, по-прежнему считается хорошим тоном пропустить женщину вперед, но их слишком много. Поэтому − давай! – и он толкнул его

в спину.

− Теперь смотри: я приложу электронную карту к одной из этих железных штук, − Андрей указал на турникеты, − а ты быстро пройдешь между ними.

− Почему быстро?

− Пройди медленно, узнаешь.

Северянин не стал испытывать судьбу.

− И все-таки, что бы было, если бы я замешкался?

− Из этих железных штук выскочили бы две створки и здорово хлопнули бы тебя по бокам.

− Какой-то садистский способ пропуска пассажиров. Как они терпят?

− Да, не ваша конка с ветерком, − что поделаешь.

− Это похоже на вокзал! – воскликнул Северянин, оказавшись на платформе.

− Давай побыстрей, − Андрей навалился на спину Игоря и вдавил того в людскую массу, входящую в вагон.

− Э… Так же нельзя, почему все толкаются?

− Терпи неизбежность.

− Да, но дамы!? Неприлично же так прижиматься друг к другу.

− У нас нет дам. У нас – женщины. А это, как ты заметил, большая разница.

− Признаюсь, − зашептал Игорь, − я ни разу в жизни не прижимался к такому количеству женщин сразу. И ведь они почти голые. Нет, как они терпят? Подвинься… Я не могу…

− Да куда же?

− От этого господина жутко неприятно пахнет. Фу…

− Ну отверни голову. Через две остановки выходим. Потом пересадка. Я бы мог тебя на авто прокатить, но такие пробки…

− Пробки? Где? Какие?

− Увы, такие, что вонзить в них штопор[30], как предлагал ты, невозможно.  Потом объясню.

Выйдя на улицу, Северянин вынул платок, вытер лицо и тяжело перевел дыхание.

− У меня ощущение, будто я побывал в аду. Нет, если бы не такая толчея, то… самодвижущиеся лестницы мне понравились.

− Да, так я продолжу, − вернулся к волнующей его теме Андрей, − я перевернул массу исторических документов и – нашел!

− Что?

− План подземного хода, ведущего из здания, что наискосок, − там сейчас кафе − прямо в посольский особняк. Чтобы удостовериться в его существовании, мне пришлось устроиться экспедитором: привозить пирожки, пирожные и всякие тутти-фрутти[31] в то кафе. Таким образом у меня появился доступ. И однажды ночью я проник в посольство. Но что-то, видимо, случилось: сигналы были слабые, я проплутал по особняку до утра, − кротовины не нашел. Отпуск мой заканчивался, я вернулся в Женеву. Теперь придется вновь устраиваться на работу, чтобы не вызвать подозрения.

Они подошли к кафе. Игорь одернул рубашку, поправил воротничок.

− А меня не узнают?

Андрей с добродушной издевкой улыбнулся:

− Будь спокоен! Да ты не переживай, они бы и Пушкина, и Блока не узнали.

− Невероятно, вы не знаете своей культуры, вы, как скупцы, на сундуке с богатством.

− Скорее, как глупцы.

− Как такое возможно?

− Ты же писал… Постой, забыл… А!

Я сам себя не понимаю,

А сам я - вылитая Русь!

 

Вот мы сами себя и не понимаем, вероятно, оттого, что легко забываем то, о чем забывать нельзя.  Леность ума – невероятная. Отсюда: глупость – неограниченная; наглость – не имеющая пределов. Но хотя бы внешний культурный уровень населения следует поднять. Нужны строгие законы, скажем, как в Швейцарии.

−  Надобность  законов  −  доказательство   низкого   культурного   уровня человечества.[32]

− Но они необходимы для России. Хотя, несомненно, не все так мрачно, есть тончайшая прослойка интеллигенции, блестящие умы…

− Как я понял, улетучивающиеся на Запад.

− К сожалению, ты понял правильно. Но есть надежда, что все…

− Образуется. Мы тоже так думали. Но, судя потому, что я узнал вчера, глубоко ошиблись. И вот, я не хочу вернуться в свой дом. Это ужасно, правда?

− Согласен, хотя ты по-прежнему у себя дома, только на сто лет перескочил вперед. А в рамках истории сто лет − пустяк. Как мы говорим, например: когда это было? Где-то в XV-XVI-ом столетии. Мелочь! Вот и ты где-то в XX-XXI-м веке.

− Нет, нет, − остановил он Северянина, направившегося к столику, − мы же не кофе пришли пить.

− Ты не представляешь, как мне интересно наблюдать за вами, вашей такой же и совсем другой жизнью…

− Понаблюдаешь еще. Пошли.

Они спустились вниз, где размещались служебные помещения. Андрея сразу узнала какая-то толстая тетка.

− А!.. Куда же ты пропал?

− Да  направили другой район обслуживать. Теперь вот опять к вам.

− Ну-ну… −  и она пошла дальше.

Андрей остановился у одной из дверей, достал ключ. Огляделся. Открыл дверь и втолкнул Северянина в сырую темноту.

− Порядок, замок не поменяли.

Включил фонарик, чем привел Северянина в восторг, подошел к стене, пошарил по ней рукой и вдруг стена чуть сдвинулась.

− Этот ход ведет в особняк посольства.

Кубенскиий достал улавливатель. Тот слабо помигивал, но по мере продвижения начал оживать. На дисплее стали появляться цифры, потом послышались звуковые сигналы.

− Есть нора! Есть! Сегодня же ночью мы преодолеем пространство-время…

Они вернулись обратно. Сели за столик. Северянин жадно ловил жизнь, которую ему не дано было увидеть.

− Невероятно, вы живете, а меня уже почему-то не должно здесь быть. Но ведь я так люблю все это: и небо, и солнце, и Москву.

− Любишь, потому что ничего другого не видел. Я не знаю, конечно, как там, в иных измерениях, но наша планета Земля не так уж гостеприимна: то извержения вулканов, то торнадо, то цунами, то глобальное похолодание, то не менее глобальное потепление, и жить, в принципе, комфортно лишь в определенных местах.

− А я бы все равно согласился пожить на ней те сто лет,  которые я уже должен быть покойником.

− И тебе представилась такая возможность. Все-таки то, что выдал коллайдер, нельзя однозначно назвать катастрофой. Здорово получилось: мы с тобой встретились и стали друзьями.

− Знаешь, я тоже искренне рад.

− Да… − с задорной улыбкой протянул Андрей, − могу только догадываться, что творилось в café, когда появлялся ты.

− Нет, не можешь.  Дамы буквально сходили с ума, чуть ли не дрались, прорываясь ко мне и умоляя об автографе. Однако «куда все скрылось, что предо мной?»

− XXI век.

− А вот мне интересно, как ты объясняешь жизнь с точки зрения XXI-го века?

− Гм! Как объяснить нечто ускользающее, приходящее и уходящее, откуда и куда, неизвестно, – покачал головой Кубенский. − Помнишь, мы говорили о Великом Писателе? – Северянин кивнул. − Так вот, все заранее прописано…

− А может, интереснее пустить на самотек?

− Тогда Он из Творца превратится в пассивного зрителя. И потом, представь… или?... Нет в твое время уже было уличное движение. А у нас, − сам видел.  Если отпустить судьбоносные линии людей, то произойдет коллапс, такой же, как при неурегулированном движении автомобилей. Тогда исчезнут  избранные, никто никому не уступит дорогу, все будут в равном положении. А Писатель очень любит четко определять место каждого человека. Одних наделяет  талантом, удачей,  других одаряет нахальством, наглостью. А остальным −  мелкое прозябание, сумеречный переход изо дня в день. И если кто-то взбунтуется, то получит по полной программе.

− Да, я помню, ты говорил, что жизнь человека как бы снятый фильм.

− Во всяком случае, мне так представляется. Человек проживает в нем определенное время: страдает, радуется, мучается, стремясь вырваться из ограниченности бытия. А все предопределено. Думаю, одни перевели бы дыхание, заглянув в свое будущее, другие бы – ужаснулись. Вероятно, линии жизни запущены на постоянное воспроизведение. И выходит, что человек живет вечно? − усмехнулся Кубенский. − Ну и как, мне удалось тебе объяснить?

− Представь себе.

− Изумительно! Как  ты все безвопросно понял! А у меня, наоборот, много вопросов, впрочем, ты же гений.

− Ирония – вот твой кумир, − рассмеялся Северянин, приведя цитату из себя. – А вообще, мне, действительно все ясно: человечество лишено знания миростроения,  дабы  оно  не  контролировало Творца[33].

Внезапно Игорь преобразился: лицо подернулось дымкой отрешенности, взгляд устремился в неведомую даль. Андрей поразился подобной метаморфозе. Выявив точку, откуда была бы видна северянинская  задумчивость,  он увидел девушку, то и дело поглядывающую на Игоря. И вдруг тот до смешного сильно вздрогнул. Сотовый, лежащий в кармане его рубашки, вибрировал и выводил мелодию.

− Твой звонит, ответь, − подсказал ему Андрей.

Северянин − одно слово: артист, − мгновенно собрался и элегантным движением поднес телефон к уху:

− Слушаю! – но буквально через миг опять смешался. Опустил руку с мобильником под стол и зашептал Андрею:

− Это мадемуазель из бутика одежды. Она хочет со мной встретиться.

− А ты?

− Еще бы!

− Может, не надо?

− Как это? Я ведь не в монастырь попал, а всего лишь на сто лет вперед. Не могу больше ждать. Вообрази: сто лет воздержания.

− Да, цифра юбилейная! Скажи, что перезвонишь ей сегодня вечером.

− Неудобно.

− Наши мамзели на такие неудобства внимания не обращают.

Поэт есть поэт, он так построил фразу, что даже Андрей заслушался.

− А теперь, − отключив телефон, сказал Игорь,  − немедленно идем менять мои червонцы. Я не могу жить на твой счет.

− Это не решит проблемы. Понимаешь, я боюсь оставлять тебя одного. Во-первых, ты можешь потеряться, во-вторых, мало ли что, у тебя могут спросить документы.

− Для этого я должен устроить эксцесс.

− Не обязательно. Ты, например, даже номер в отеле не снимешь. Нет, без паспорта – никуда.

− Так давай сделаем. Я понимаю, настоящий невозможно, но фальшивый.

− На это мы потратим день-два, а нам надо действовать, пока «червоточина» еще открыта.

Игорь откинулся на спинку стула.

− Будь так любезен, закажи мне, пожалуйста, еще один коктейль… такой же. Не попробовав женщины будущего, я и с места не двинусь! До знаменательного двадцать седьмого февраля у меня еще два года в запасе, так что, mon cher ami…[34]

− Ладно! Чего для друга не сделаешь. Только мне, вроде старорежимной матушки, придется тебя, как девственницу, посвятить в некоторые премудрости сексуальной жизни XXI-го века.

Игорь от удивления вытянулся в струнку.

− Неужели это так изменилось? Вы… вы нашли какой-то другой способ?..

− Нет, все так же.

− Ну и слава богу!

− Только… в ваше время вы подвергались опасности поиметь от мамзели французскую болезнь. В наше же – она довольно просто лечится.

− Вот это да! Сюрпризно! Значит, имей дам, не задумываясь!

− Если бы! Вместо интересной болезни у нас появилась другая и пока не излечимая. На бытовом языке называется СПИД.

− Но как-то вы выходите из положения?

− Выходим. Мы пользуемся, − Андрей рассмеялся: ну, я точно матушка накануне первого коитуса сынка, − пользуемся…  А, да в ваше время они  тоже были, только, полагаю, неудобные – condoms[35]. У нас же они эластичные, тонкие, тем не менее все равно оставляют желать лучшего. Короче, прежде чем трахать девушку…

− Как-как? Трахать?

− Ну иметь!  Она должна надеть на твой… короче, ты понял, презерватив. Я тебе дам на всякий случай, хотя хорошая девушка всегда должна иметь свои.

 

Из кафе друзья направились в антикварный магазин, где продали червонцы. Затем Андрей принялся обзванивать знакомых и вечером они встретились с одним человеком, которому передали задаток и фотографии Игоря. На другой день Андрей торжественно вручил поэту его новый паспорт на имя Игоря Васильевича Северянина.

Прежде чем отпустить его на свидание,  Кубенский провел инструктаж: с полицией не связываться; если мобильный не сработает, обратиться к прохожим, лучше всего изображая иностранца, и попросить помочь найти дом по такому-то адресу.

Рассмотрев презерватив, Игорь признал: что это хорошо, но, немного подумав, обратился к Андрею с вопросом:

− А если бы я подхватил, не дай бог, конечно, интересную болезнь в мое время, в вашем времени я бы мог вылечиться?

− Конечно, а что?

− А то, что если я не буду пользоваться презервативами и вдруг заболею, ты же сможешь отправить меня в то будущее, где ваш СПИД уже лечится. Я выздоровею и вернусь.

− Грешить здесь, а лечиться там? Ловко придумал. Но, во-первых, мы не знаем, в каком будущем будет побеждена эта болезнь, а во-вторых, станут ли там тебя лечить? И вообще, мы, потомки, пользуемся, а ты не хочешь.

− Ладно-ладно, маменька, не шумите, я все понял, я послушный сынок.

 

Шутки шутками, но Андрей познал муки матери, тревожащейся о сыне. Не выдержал: позвонил Игорю, с бьющимся сердцем ожидал ответа. Наконец, услышал голос, хрипловатый, пытающийся казаться серьезно-спокойным, а на самом деле разомлевший от удовольствия:

− Да, – с придыханием.

− Игорь… − Андрей смутился. – Все в порядке?

− Экстазно… Грезовиденье наяву…

− Ну давай!

− Не подведу! Век XX-й, век крылатый…

 

Ольга устроила сыну допрос:

− Где Игорь? Ты его уже отправил обратно?

− Нет.

− Что-то случилось! Я же вижу. Ты сам не свой.

− Мама, ну помимо того, что он поэт, он еще и мужчина.

− Господи, он, что?..

− Да-да. Я ему посоветовал отель. Предупредил о всяких мелочах.

− Невероятно! Попасть неизвестно куда и думать не о возвращении или об устройстве жизни, а о профурсетках.  Ну уж если ты такой заботливый, посоветовал бы ему привести девицу к нам.

− Мама, но он же не твой сын! Даже я этого себе не позволяю!

Заснули оба только под утро от усталости. На завтрак выпили по чашке кофе и лишь когда услышали по домофону голос Игоря, − отлегло от сердца.

− Вернулся!..

Северянин, как кот, прогулявший ночь, проскользнул в свою комнату, бросив Андрею:

− Ах, при умении, можно выявить и в проституции талант!..[36]

 

* * *

Вечером Андрей повел Игоря к одному очень интересному человеку. Вообще, на свете множество интересных людей, только их трудно встретить. С Сергеем Петровичем Андрей познакомился в клубе реконструкции Средневековья, когда еще учился в пятом классе. Потом на некоторое время они потеряли друг друга из виду, поскольку колледж для особо одаренных Кубенский оканчивал уже в Швейцарии, высшее образование получил во Франции, стажировался в США. Но одержимый идеей путешествий во времени готовился к ним: не только создавая свой улавливатель кротовых нор, но и изучая обычаи, нравы, манеру поведения,  моду интересующих его эпох.

А Сергей Петрович был, можно сказать, гениальным художником-портным. Он воссоздавал костюмы любого века с мастерством поистине непревзойденным. Андрей был поражен, увидев платье Елизаветы I Английской, скопированное до тончайшего завитка на кружеве.

Познакомив Сергея Петровича с Игорем, Кубенский сказал, что они с другом готовы опробовать действие топьера. Андрей давно поделился с мастером своей мечтой о хронопутешествии.

− Поэтому нам нужны соответствующие костюмы, − сказал он.

− Андрюша, неужели?! – воскликнул Сергей Петрович и рухнул на стул.

− Очень надеюсь.

− Но какое столетие вы собираетесь посетить?

Андрей только хотел сказать: начало XX-го, как Северянин, опередив, заявил тоном, не допускающим возражений:

−  XVI-е, Венецию!

− Потрясающе, молодые люди, потрясающе! Если все удастся, я, надеюсь, в следующее путешествие, а моя мечта − Франция времен Людовика XV,− мы отправимся вместе.

Сергей Петрович ушел в соседнюю комнату, открыл шкаф и принялся подыскивать костюмы.

− С чего это ты решил, что мы направляемся в Венецию?

− Андрей, неужели ты не хочешь? Ах, какие были куртизанки, какие празднества! Побывав там, я напишу поэму грандиоз!

Кубенский ничего не смог возразить, несмотря на то, что понимал, насколько неоднозначна подобная затея, которая может оказаться путешествием в один конец. Он поделился своим опасением с поэтом, но Северянин изящно-беспечным жестом отогнал все сомнения.

− «Туда, где небо бирюзово, где у звезды сочнее лепестки», − беззаботно пропел он. – Ах, невероятно! Неужели я увижу Венецию времен великих куртизанок?!..

− Да… недурственно было бы, сударь! – блеснул хищный огонь мужчины в глазах Андрея. – Э! Решено!

Получив из рук Сергея Петровича костюмы, они отправились домой. На их удачу Ольга уехала к своей подруге или… другу (Андрей не вдавался в подробности), поэтому всю ночь друзья провели в примерке и разговорах:

− А как ты с помощью своей этой штуки отыщешь именно  XVI век и Венецию?

− Понимаешь, каждое столетие, да что столетие, каждый год, день, миг имеют свои определенные, присущие только им параметры, например: излучение, величину частот электромагнитных колебаний. Я все рассчитал. Я был в Кенигсберге, а там, как известно, часто открываются кротовины,  некоторые же из них вообще действуют постоянно. Топьер указывал, куда мне двигаться, чтобы попасть в нужное временное пространство. Признаюсь, я попал, но не очень далеко, наверное, в тридцатые годы прошлого века, однако испугался, что червоточина схлопнется, потому поспешил обратно. Но это настолько увлекательно!! Та же местность и все же другая, воздух другой, звуки…

− Кому ты рассказываешь!

− В самом деле. Но я так быстро привык к тебе, − поэтому мне трудно представить, что когда-то я тебя знал только как поэта, прости, умершего, то есть застывшего раз и навсегда в воспоминаниях современников.

− Угу! Зачастую лживых и злобных! Как меня Жорж Иванов[37] отделал! А ведь были друзьями.

Следующий день они полностью посвятили подготовке к путешествию. Вспоминали все, что знали о Венеции эпохи Ренессанса, отвешивали друг другу поклоны, пытались фехтовать, решив, что будут представляться французскими дворянами,  приехавшими в Италию.

Около полуночи они вышли из метро. На плече у каждого висел рюкзак с одеждой и бумагами, выполненными Андреем с безукоризненной точностью, подтверждающими их дворянское происхождение.

Они завернули за угол дома, неподалеку от кафе. Постояли, осматриваясь. Затем двинулись к служебному входу. Андрей, подобно волшебнику, открывал все двери. И вот они снова в подвале.

− Теперь слушай меня и делай все, как я скажу. Ни одного лишнего движения, понял?

− Так ведь тьма-тьмущая, кто нас увидит в посольском доме?

− Мы же излучаем тепло.

− И что?

− Хм, сейчас для охраны помещений используются приборы, улавливающие от окружающих объектов инфракрасное излучение, то есть тепло, и они срабатывают, если это тепло начинает двигаться. И вообще много чего напридумали, чтобы оградить себя от нежелательных посетителей. Но на всякое изобретение есть свое приспособление. Поэтому я буду сверяться со своим прибором, а ты пойдешь за мной шаг в шаг!

Они миновали длинный подземный ход и остановились у стены, в которой Кубенский отыскал дверь.

− Все! Сосредоточься! Иначе несдобровать! Международный скандал − и мы с бубновым тузом на спине!

− О!..  Чувствуется амбьянс[38] Франции, – не удержавшись, прошептал Северянин, следуя за своим провожатым.

− Да это просто царская палата, − опять проговорил Игорь, когда они оказались в прихожей, освещаемой через окно фонарем.

Прихожая-палата поражала великолепием расписных стен, изразцов, окаймляющих полукруглую, покрытую ажурным позолоченным металлом дверь. Рядом, на комоде, тикали часы XIX-го века. «И что странно, − подумал Андрей, − вещи спокойно уживаются между собой, гармонируют, дополняют друг друга, − хотя бы эти современные светильники и эти кресла, по-моему, ампир. И подобное смешенье создает свой стиль. Значит, и люди из разных эпох вполне могли бы уживаться вместе. А было бы превосходно: эпоха на заказ».

Он подошел к лестнице и положил руку на металлическую шишку, украшавшую прямоугольный постамент, от которого начинались перила. Кубенский столько раз проезжал мимо этого дома и никогда не думал, что будет по ночам, точно вор, бродить по нему.

И вдруг Андрей замер, чувствуя, как страх превращает его в соляной столб. Широко открытыми глазами он смотрел на неожиданно появившуюся белую фигуру, которая, протягивая к нему руки, неотвратимо приближалась. Кубенский собрался с силами, сбросил с себя оцепенение и глянул на Игоря, тот стоял как вкопанный, только нервически собирал пальцы и проводил ими по ладоням…

 

ГЛАВА IX. Гарри Грибов рассказывает… 

Встретившись утром с нотариусом, мы договорились о продажной цене дома.

- Все-таки решили уехать. Не понравилось у нас? – поинтересовалась она.

- Понравилось, но…

- Понимаю, моря у нас нет, потому отдых не слишком привлекателен. Что ж,  постараемся продать ваш дом как можно быстрее.

Я попрощался и покинул юридическую контору. Какие остались дела? Купить билет и… А больше никаких.

Сейчас утро, − поезд только вечером. Как убить время? Я решил пройтись по Старому  Осколу, ведь до сих пор мало чего видел, кроме… улицы Холодных Ключей.

Послонялся по городу: ничего интересного. Может, потому, что я не замечал ничего? Какая-то непонятная, необъяснимая сила влекла меня в загадочное и жуткое место − на улицу Холодных Ключей. Удерживался с трудом, ведь я уже все для себя решил!

Я  шел, а мне всюду мерещилась одинокая, заброшенная улица, на которой происходят вещи странные и чудовищные. Снова заколоченные дома взяли меня в плен, и я как бы пребывал в том захватывающем, мрачном и непредсказуемом мире. Теоретически я мог бы убежать от своих воспоминаний, забыть улицу Холодных Ключей. А практически?

Я примостился на скамейке, закрыл глаза. Обычно такой прием помогал утолить боль от душевных невзгод, сосредоточиться и спокойно все проанализировать.

Поразительные вещи начали происходить с того момента, как только я услышал об улице Холодных Ключей. Тогда ко мне впервые явилась женщина с пронизывающим взглядом. Так реальна она или нет? С одной стороны, она кажется обычным человеком из плоти и крови, с другой – она появляется и тут же исчезает, проникает сквозь стены, призывает всадников Апокалипсиса… И вновь возникло предположение не о живом существе, а о виртуальном образе, возникающем вследствие воздействия на мой мозг.

Но кто воздействует? Зачем?

«А если виновник − сама улица Холодных Ключей? Чушь! Неужели я дошел до ручки? Стоп! Было много информации о том, что усилившиеся в последнее время природные катаклизмы – своеобразный ответ человечеству на его разбойничье поведение. Природа –  разумна, да мы не в силах понять ее пророческих предупреждений. Что если не только профессор настаивает: «уехал и забыл», но и сама УЛИЦА?

Все в том страшном месте, кажется, происходит неспроста: история с утопленницей Маргаритой, пожар, «чудесным образом» съевший только три дома, званый вечер в особняке Бумбекова. Но все ли поведал Борис Петрович? Не утаил ли чего такого, что мне «не следует знать»?

Я вскочил, да так резко, что пожилая пара на другом конце скамейки испуганно отшатнулась. Итак, мне НЕ СЛЕДУЕТ ЗНАТЬ! А может ли настоящий писатель убегать от запретных истин? Убегать от того, что принесет ему мировую славу?

Вот тогда Лера покусает локти!

… По аллее парка шли двое долговязых мужчин, оба голубоглазые, с густой белокурой шевелюрой. Они отчаянно спорили. И вдруг остановились напротив меня. Один спросил:

- Вы согласны с тем, что есть пьесы, которые лучше не смотреть, есть сферы, куда лучше не соваться? Раз расщепили атом – ждите глобальной катастрофы.

Второй замахал на него руками:

- Не «совались» бы, как ты говоришь, – не было бы и позитивных открытий. Не изобрели бы, например, пенициллин.

- Да, но именно человеческое любопытство приводит к катастрофам.

- Неправда. Именно оно и спасает землю.

Долговязые парни готовы были пойти друг на друга в лобовую атаку. Потом снова обернулись ко мне, и первый сказал:

- Хотите, нарисую картину вашего будущего?

Не успел я ответить, как город исчез. Вместо него возникло громадное черное поле и я… привязанный веревкой за руки к рысаку(?!). Наездник стеганул его, конь полетел, волоча за собой несчастного узника. Мое лицо, руки, ноги, все тело были ободраны в кровь. Я выл, моля о пощаде, но неизвестный не думал проявить хотя бы каплю жалости. Потом конь остановился, сквозь стекающую по лицу кровь, я все-таки сумел разглядеть палача: это – один из тех жутких всадников. Чьи-то сильные руки схватили меня и куда-то швырнули. Я полетел в черную бездну, где страшен и сам полет, и его окончание − смерть!..

- Глупости! – захохотал второй. − Все будет совсем по-другому.

…Опять улица Холодных Ключей, только теперь на ней – толпа народа, кинокамеры, люди в необычных одеждах, среди которых множество знакомых лиц. Ба! Звезды Голливуда! Какой-то толстый человек носится взад-вперед, отдавая команды. Затем подлетает ко мне и с сильным акцентом спрашивает:

- И как вам последняя сцена, господин Грибофф?

Я вальяжно киваю, сцена действительно получилась неплохая. Я ее одобряю. А как же иначе? Я – сценарист…

- …Так что вы предпочитаете?! – загрохотали оба долговязых парня.

Они знают меня? Конечно! Ведь не было никаких парней. Они - это и есть я – долговязый, светловолосый, голубоглазый Гарри Грибов.

…Нет, не могу покинуть Старый Оскол, не попрощавшись с улицей Холодных Ключей. Не имею права!

Поддавшись порыву, я чуть ли не на ходу заскочил в  маршрутное такси и отправился в знакомом направлении. Последняя остановка. Немного вперед, и вон за тем поворотом начинается улица мечты и кошмаров.

 

Она по-прежнему была угрюма и молчалива: одинокие дома бесстрастно взирали на надоевшего гостя. Интересно, со вчерашнего дня тут что-нибудь изменилось? Ого, был второй пожар! Сгорел еще один дом и участок рядом с ним. Сгорел так же «аккуратно», не причинив вреда соседним строениям. Я содрогнулся: вдруг это своеобразное послание? В прошлый раз нас было трое и сгорело три дома. Сейчас я один.

Я должен был повернуть назад! Но впереди – особняк Бумбекова. В ворота заходить не буду, просто посмотрю…

Мертвая тишина на мертвой улице! И вдруг послышались голоса, кто-то был во дворе.

Я невольно отступил. Не хотелось встречаться с неизвестными, они могут проявить враждебность. Знак свыше: я ведь собирался сразу уйти, - теперь есть повод.

Голоса раздались вновь, и я чуть не вскрикнул от удивления: Борис Петрович и Лера! Но они же уехали?! Я сам их проводил.

Выходит, обманули. В последний момент вернулись или вышли на первой станции. Понятно, они разыграли спектакль для меня, чтобы избавиться от партнера и вести исследования самостоятельно. Сначала я им был нужен, потому так настойчиво приглашали. А теперь, почуяв настоящую сенсацию, решили избавиться от обузы.

Не могу сказать, что подобное предательство потрясло меня, и все же… не ожидал, никак не ожидал. Каков профессор! Единственным плюсом их обмана стало мое отношение к Лере. Если после вчерашнего разговора я ощутил боль, но чувства не прошли, лишь усугубились завистью к принцу Розану, то теперь «кумир сердца» слетел с пьедестала. Из-за кого так страдал и мучился?

Я вплотную подошел к воротам, напряг слух, пытаясь уловить хотя бы обрывки фраз. Мне это удалось.

- … Если мои расчеты верны, то приблизительно через полчаса… - говорил Борис Петрович своей ассистентке.

Догадаться, о чем шла речь, несложно. Профессор предполагает, что через полчаса повторится вчерашнее «представление». И они хотят стать участниками удивительных событий. Но уже без меня. Нет, ребята, такого счастья вам не доставлю.

Мое появление ошеломило их: Борис Петрович разинул рот, брови Леры взметнулись, однако она быстро совладала с эмоциями (по крайней мере, сделала вид), лениво поправила волосы и демонстративно отвернулась.

Я снова перевел взгляд на профессора: а он изменился! В жидких волосах прибавилось седины, под глазами чернели круги, в руках – легкая дрожь. С ним что-то случилось в эту ночь?

- Вы? - только и смог сказать он.

Я рассмеялся и отвесил легкий поклон:

- Не ждали?

- Вы обещали, что… вернетесь в Москву.

- Как и вы. Что случилось? Вышли на следующей станции?

- Нет, - ответил профессор, - сразу, как только увидели, что вы ушли.

Я решил продолжить свою партию и одновременно отомстить Лере. (Кумир-то низвергнут, но оскорбленное чувство отвергнутого влюбленного осталось).

- Я предполагал нечто подобное. Вы играли со мной, я - с вами.

- О да мы вас недооценили!

- А зря! С вашим-то опытом, Борис Петрович! Я сделал несколько проколов, боялся, что вы меня раскусите. Те же чувства к Лере. Неужели известный писатель потерял бы голову от какой-то серенькой аспирантки?

Я изобразил на лице усмешку и опять посмотрел на Леру. Мой укол не задел ее, наоборот, на лице девушки появилось облегчение.

- …Необходимо было склонить ее на свою сторону. И ведь почти удалось!

- Не льстите себе, - с легкой иронией сказала она.

- Ладно, пусть меня иногда заносит.

- Это точно!

- Чего вы хотите? - нервно перебил профессор.

- Участвовать в вашем эксперименте.

- Безумие!

- А как же вы?

Борис Петрович развел руками, не находя ответа. Да и разве найдется ответ.

- Так как? – настойчиво повторил я.

- Невозможно, - наконец выдавил из себя он.

- А вначале вы меня приглашали.

- Вы правильно заметили: вначале.

- Что изменилось? Сам скажу.

И я повторил им свои догадки. Борис Петрович слушал с мрачным выражением на лице, Лера оставалась безучастной: не подтверждала и не отрицала.

- …И не говорите, что я неправ. Зачем вам лишний человек, раз можете снять все сливки самим. Но… я уже в команде. Так значит, через полчаса? Надеюсь, вы не ошибаетесь в расчетах, уважаемый профессор?

Борис Петрович с удовольствием бросился бы на меня, если бы не разница в возрасте и габаритах. Я подлил масла в огонь:

- Теперь мы неразлучны на долгое  время. Кстати, что с вами случилось этой ночью?

- Откуда вы… – удивился Борис Петрович.

- Ваш вид – лучшее тому доказательство. Возможно, опять приходила та женщина с пронзительным взглядом. И более

чем серьезно предупредила, чтобы вы больше никогда не появлялись в особняке Бумбекова. Однако, превозмогая страх, вы все-таки пришли. Как для вас важен этот дом и все, что тут происходит! Мировая слава! Зачем делить ее с кем-то еще? Но кто она, эта женщина? Она послана нам во благо или во зло?

- Думаете, у меня есть ответы? – ядовито прошипел Борис Петрович.

Я понимал: бывшим партнерам доверять нельзя. Нельзя с ними делиться мыслями, идеями, которые потом будут использованы против меня. Но в данном случае выбора не оставалось. Я высказал свое предположение насчет удивительной силы улицы Холодных Ключей, которая влияет на наше сознание, как Океан на планете Солярис[39] . Борис Петрович пожал плечами:

- Все может быть.

- Улица живет по своим законам и не желает, чтобы кто-то их нарушал.

- Может быть, - повторил профессор.

Тоненькие ручонки Бориса Петровича нервно дергали бороду. Я посмотрел в его растерянные глазки, где, однако, по-прежнему сохранялась хитринка, и вдруг подумал, что опять ошибаюсь насчет его истинных планов. Скорее всего, он не только собирается понаблюдать за «иными мирами», а мечтает проникнуть туда. И прежде всего - в БУДУЩЕЕ. Там он получит колоссальные знания! И тогда даже подобное ничтожество станет в нашем мире величиной. Но как он решился, как превозмог трусость?

У него имеется идейный вдохновитель – Лера Витальева. Не исключено, что старый болван без ума от нее! А каковы ее планы?..

Достаточно вспомнить, как ее восхитил принц Розан! Очень неплохо из обычной ассистентки стать принцессой. И старик для нее – один из множества трамплинов к успеху.

Если я разгадал замыслы Бориса Петровича, то получается… Правильно! Он здесь не для того, чтобы просто наблюдать за кротовой норой, он ищет возможность проникнуть в будущее и вернуться назад. А значит, никакие предупреждения горбоносой ведьмы его не остановят. Пан или пропал.

- Будем ждать прибытия новых «гостей», - усмехнулся я.

Профессор отвернулся, хотя я успел заметить на его лице выражение уже не просто злости, а ненависти. Что до Леры, то она по-прежнему казалась на удивление спокойной. Однако я не исключал главного подвоха именно с ее стороны.

Устроившись в беседке, я стал внимательно поглядывать за бывшими партнерами. Профессор явно нервничал, курил одну сигарету за другой, но вот Лера ласково положила руку ему на плечо, и старик сразу обмяк, успокоился.

- Борис Петрович, - крикнул я, - знаете, почему шведы живут на пятнадцать лет дольше нас? Они не курят.

- Отстаньте! – огрызнулся он.

- Как хотите. Только легкие вам еще пригодятся. Вы ведь собираетесь стать большой величиной.

Моя последняя реплика довела профессора до точки кипения, он понял, что я считываю его замыслы. Представляю, с каким удовольствием он бы растерзал ненавистного писателя Грибова.

Но внезапно его взгляд как будто потеплел. Он сказал:

- Мы оба хороши. Не согласны?

«С какой стати он решил объединить нас в одну команду? Я не из тех, кто делает подлости».

- Раз судьба свела нас, - продолжал Борис Петрович, - давайте работать.

- Но ведь я – «лишнее звено».

- Это так, - согласился профессор. – Но лучше иметь вас в союзниках.

- Мерси.

- Так продолжим работу?

- Не возражаю.

- Правда, есть одно условие: как бы вы не относились ко мне, мои знания и опыт несравнимы с вашими. Я имею в виду тайну кротовых нор и временных провалов. Поэтому требую беспрекословного подчинения.

«А вот и сон с карточной игрой! Как все странным образом совпадает!»

- Непростое  условие. У писателя Грибова тоже есть амбиции.

- Пес с ними – с вашими амбициями. Или сами хотите покомандовать? Пожалуйста, берите бразды правления в свои руки! Поглядим, что из этого получится, – и он залился противным тоненьким смехом.

- Хорошо, - смягчился я. – Согласен. Впрочем, и в прошлый раз никто не оспаривал вашей капитанской роли.

- Ну, спасибо.

- Но это будет лишь в том случае, если увидим ту же картину, что и вчера.

- «Кино» может измениться,  - язвительно заметил Борис Петрович.

- Уточним: если увидим хоть какое-нибудь «кино». В остальных случаях я полностью независим.

- Ладно, - примирительно произнес он.

- Скрепим наш союз рукопожатием?

- Не возражаю.

Лера с усмешкой наблюдала, как двое мужчин театрально стиснули друг другу руки. Естественно, никто никому не доверял.

Теперь оставалось ждать, когда вновь откроется кротовая нора. И откроется ли она именно сегодня? Борис Петрович уверял, что должна.

Не хотелось бы, чтобы его расчеты оказались ошибочными.

 

Когда я только подходил к воротам особняка, профессор обронил реплику: «Через полчаса». Однако с момента нашей встречи прошел уже час, и не было даже намека на какие-либо необычные изменения. Я было начал подозревать Бориса Петровича в очередном коварстве, но, заметив его возбужденное состояние, понял: он томится в такой же неизвестности. Можно ли требовать от обычного человека умение предугадать то, что происходит по велению «свыше»?

Так безрезультатно прошел еще один час; мы почти не разговаривали, слишком сильным было нервное напряжение. Неожиданно это тяжкое молчание нарушил Борис Петрович:

- Мы не учли еще одну вещь! Мы можем попасть в магнитное поле кротовой норы. И тогда…

- Что тогда? – спросил я.

- А вы подумайте!

- Мы окажемся в ее эпицентре.

- Вот именно. Не надо объяснять: к чему это приведет?..

- Яснее ясного: Лерочка вполне может оказаться в объятиях обожаемого ею принца Розана.

- Только вот  обратно она уже вряд ли вернется, - хмуро заметил Борис Петрович.

Внезапно  мы ощутили что-то странное.  Как и в прошлый раз почувствовалось колебание эфира, точно подул ветер, затем все поглотила  предгрозовая тишина. И мы погрузились во мрак. На всякий случай я схватил профессора за рукав.

- Что вы делаете? – дернулся он.

- Надо держаться вместе.

- Да, да, вы правы! Лерочка, дайте руку.

Мы замерли в ожидании ярких огней в доме Бумбекова и вереницы «гостей».  Но сегодня чудовищные силы представили зрителям иную мистерию. В черноте вдруг раздались вибрирующие звуки. Борис Петрович взвизгнул от ужаса:

- Я оказался прав! Зачем, Лерочка, вы меня уговорили?! Это вам до безумия была нужна сокровищница знаний иных измерений. Будь она неладна!

- Замолчите, старый осел, – дрожащим от ужаса голосом бросила ассистентка. – Он ошибся, а я виновата!

- Да успокойтесь вы оба! – резко оборвал я. – Может, все и обойдется… Профессор, думайте, ищите выход!

Звуки стихли. Единственной мелодией в зловещей тишине было испуганное сопение Бориса Петровича. Никто не представлял: что произойдет дальше. И никто не ответил бы на вопрос: где мы находимся в данную минуту? В ином измерении? Застряли между мирами?

Но тут в доме вспыхнул огонек. Как и вчера, он постепенно разгорался. В проблесках света показались знакомые деревья и клумбы. Значит, здесь – наш мир, наша реальность?

- Борис Петрович… - задыхаясь от волнения, вскричал я. – Мы же не?..

- К счастью, не внутри кротовой норы, а рядом с ней.

- А гости?.. Их нет?!

- И пес с ними!

- Каков наш план?

- Опять войти в дом. Рискнем?!

Странно было слышать подобную фразу от первостепенного труса. Но необыкновенная «игра» всерьез захватила всех нас. Мы с Лерой тут же поддержали старика.

- Тогда так: я иду первый, вы за мной.

Мы снова в особняке. На сей раз - никакой музыки, никаких голосов, только снова звуки вибрации.

- Не нравится мне это, профессор, – сказал я. -  Совсем не нравится!

- Думаете, молодой человек, я в диком восторге?

- Что означают эти звуки?

- Я – не всезнайка.

- Хороший ответ. Главное – честный. Пойдем дальше?

- Дальше? – задумчиво произнес Борис Петрович. – Надо серьезно обмозговать. Как, Лерочка?

Удивительная вещь! Только что ассистентка обозвала его старым ослом, а он все равно с ней сюсюкается. Любовь зла! А его обожание Лерочки сомнений не оставляет.

- Вы здесь командуете, вы и решаете, - ответила девушка.

- Спасибо за доверие.

- …И на вас ложится ответственность, шеф.

Профессор сердито засопел, затем сказал:

- Согласен, идем. Иначе, зачем мы здесь?

Резонное замечание. Мы двинулись навстречу вибрирующим звукам. Они раздавались из того же места, откуда вчера доносились смех и разговоры.

Опять осторожно поднимаемся по лестнице. Профессор командовал:

- Еще одна ступенька, следующая… Друзья мои, смотрите!..

Перед нами возникла картина, от которой захватывало дух. В центре комнаты сияло огромное голубое пятно, временами по нему пробегали белые волны. Пятно было необычайно ярким и слепило глаза: казалось, что мы в плавильном цеху наблюдаем за раскаленным металлом. Какой металл! Что за нелепое упрощение! Перед нами будто предстала Вселенная, а волны были играми Млечного Пути, состоящего из тысячи звезд. Первоначальный страх сменился восхищением, мы стояли, разинув рты, не в силах оторваться от этого чуда. Я с трудом выдавил из себя:

- А где реальные картины?

- Разве то, что вы видите перед собой, нереально?

- А люди? Сцены из жизни?

- Пес с ними, с этими сценами.

- Тогда что перед нами? Нечто не подвластное рассудку?

- Возможно, мы наблюдаем сам туннель, по которому и происходит переход в иные измерения.

Он вдруг повернулся ко мне, подмигнул:

- Не хотите попробовать?

- И куда попаду? – я попытался придать голосу некую шутливость.

- Скорее всего, никуда. Это лабиринт без выхода. Поэтому мы и не видим никаких картин.

- И такое возможно?

- Почему бы нет? Лерочка, фотографируйте.

Она немедленно исполнила распоряжение профессора. Сам же Борис Петрович благоговейно произнес:

- И надо было быть таким дураком - срывать по жизни одни вершки. Наконец-то…

- Добрались до корешков? – закончил за него я.

- Пока нет, - профессор поднялся еще на одну ступеньку. – Молодой человек, можете последовать за мной. Лерочка, вы останьтесь. Мало ли что…

- Дискриминация по половому признаку, - огрызнулась ассистентка.

- Нет! Просто в решающую минуту мужчины берут риск на себя.

Оказавшись рядом с Борисом Петровичем, я ощутил, как в тело точно проникает чужеродная энергия; меня потянуло к сияющему пятну. Потянуло так, что с трудом заставил себя отступить. Профессор рассмеялся чужим страшным смехом:

- Не бойтесь. Мы еще не перешли последней черты.

- Откуда вы...

- Я ПОЧУВСТВУЮ!

Более всего мне не хотелось казаться трусом. Старик не боится, а я сплоховал?.. Потому, переборов страх, рискнул подняться к Борису Петровичу. И ощутил новые приливы неизвестной энергии.

Волны забегали быстрей, они будто вырвались из своей сияющей голубой «скорлупы», и теперь были повсюду, полностью заполнив комнату! Невольно закружилась голова…

- Что такое? Держитесь! – пробормотал профессор, услужливо подхватив меня.

- Все в порядке, - ответил я.

- Нет… Ваше лицо…

- Что с ним?

- Вы побледнели. Ничего, сейчас привыкните.

Я не успел спросить: «К чему должен привыкнуть?», как Борис Петрович вдруг резко толкнул меня вперед. Толкнул с непонятно откуда взявшейся у тщедушного человечка дикой силой. А дальше…

Меня оторвало от земли и начало куда-то затягивать. В первую долю секунды я не мог сообразить: кто это делал?! Зачем?! А когда понял, чуть не отдал концы!..

Тем временем меня продолжало нести к голубому пятну, и все попытки сопротивляться смертельному полету напоминали битву комара со слоном. Напоследок я успел заметить обуреваемое ненавистью лицо профессора, что-то говорившего «восковой» Лере. Слов я, естественно, не слышал, ведь уже через мгновение был полностью поглощен пятном.

 

(Повествование не от первого лица)

 

Борис Петрович обернулся к Лере и закричал:

- Видите! Все как я и предполагал!

На всякий случай он отвел ассистентку на несколько ступенек вниз, упал на колени, взмолился:

- У нас не было другого выхода. Он бы стал настоящей обузой. Любые наши планы полетели бы к черту! Но я не убийца. Он не погибнет! Он останется в другом мире. Если он попадет в прошлое, то со своими знаниями станет королем! Выше – богом!.. Если в будущее – наберется знаний и ума.  Я не мог поступить по-другому. Я наблюдал, как он пожирает вас глазами, царица моя! И, в конце концов, вы бы ему уступили. Человек слаб, женщина – тем более… Да, да, я признаюсь вам в своей любви!

- Довольно лирики, - лениво зевнула Лера. – Лучше скажите: что нам теперь делать? Как объяснить исчезновение человека? Я за ваши поступки отвечать не собираюсь.

- Не надо отвечать. Пропал – и пес с ним! Его погубило любопытство, зашел слишком далеко. Ведь так? − с робкой  надеждой в голосе спросил профессор, но поскольку Лера не прореагировала, он продолжал:

- А мы будем исследовать и исследовать. Идеальные условия для работы! Прекрасный дом, из которого удрал перепуганный хозяин, пустая улица! Мы здесь как робинзоны, на островке которых происходят самые невероятные вещи на свете. И только двое счастливчиков могут созерцать эти чудеса.

Подумайте, Лерочка, мы – на границе миров. Балансируем, как эквилибристы, гуляем по проволоке, не падая вниз, в пасть «зловещему зверю»!

И он, взлохматив волосы, оглушительно захохотал. Но тут… Лера дернула его, закричала:

- Хватит болтать! Смотрите!

Пятно быстро увеличивалось в размерах, заполоняя собой все пространство, профессор в ужасе пробормотал:

- Бежим, бежим!

Но разве возможно убежать от «зловещего зверя»! В мгновение ока он проглотил обоих искателей тайных истин, отправив их скитаться по неведомым дорогам вечности.

 

ГЛАВА X. Из романа Гарри Грибова «История в свободном мышлении» 

1893 год… 

− Ах, какую шелковую  тальмочку мне Феденька подарил!

− Хм! Тальмочку… шелковую… зима на носу!

− Вечно ты придираешься! Завидуешь! – в сердцах придвинувшись к зеркалу, проговорила миленькая девица, припудривая лицо.

− Ой, − отозвалась ее собеседница и, обращаясь ко всем, сказала: − медам, чему тут завидовать? Вот Надьке белобрысой из водевиля ее купец экипаж подарил.

− А Машке, что в «Парижской жизни» хористкой, один поклонник колье сапфировое прямо на сцене надел, − вступила в разговор брюнеточка с мушкой на щеке.

− Да, в нашем деле – главное себя поставить. А то пляшем, пляшем, а они… − расшнуровывая юбку, танцовщица со стажем  выразительно взглянула на миленькую девицу.

− А мне мой князюшка  рассказывал, что там, в Париже, женщины, ну как мы, артистки, очень даже умеют себя поставить. Представляете, − полуодетая красотка вышла на середину гримерной, освещенной тусклыми керосиновыми лампами, − какой-нибудь содержит ее по высшему разряду: и особняк, и выезд, а уж нарядов… и живет она барыня барыней, этакой принцессой полусвета. И при этом ни в чем себе не отказывает, вы меня понимаете? Дружка для сердечной утехи заводит… какого-нибудь художника или поэта, или корнета… Но самое забавное, тот, который содержит, когда приходит: в дом, как наши, не ломится, а спрашивает жантильно[40] у горничной, мол, примет его барыня или нет?

− И что, она ему, неужели так вот и откажет? − приоткрыв ротик от удивления, не выдержала брюнеточка.

− Хм! – дернула красотка плечиком. – А она ему − от ворот поворот. Занята.

− И он уходит?

− Конечно! Нет, бывают скандалы, но политесные[41]! Он может и пошуметь, если ему вообще дверь не откроют.

− Умора! Вообще не откроют…

− Пошумит, пошумит, да и уйдет.

− Вот, все к тому и сводится, − подхватила танцовщица со стажем, снимая юбку, − о чем я вам твержу! Главное − себя поставить!

− А что ж ты себя не поставила? Уж скоро из второй линии за задник отправят, чтобы зрителя не пугать красотой твоей неописанной.

Женщина медленно повернулась, взглянула, как прожгла:

− Были времена − была и я! Времена прошли и я вместе с ними.

Повисшую неприятную паузу, когда каждая задумалась, какая участь ее ждет, нарушил звонкий голосок:

− Ах, так ведь там – культура! А у нас – никакой! Там… − обладательница звонкого голоска зажмурилась, представляя себе то Там, которого никогда не видела, вздохнула и продолжила: − Был у меня куафер[42], француз… воспитание −  шикарное. Он-то меня в театр танцевать и устроил, и из-за него-то полюбила я Францию! Сил моих нет, хочу туда! Прямо бы, как есть, − она вскинула ножку в чулочке, − и побежала бы. Уж так я полюбила дусю[43] Франсу[44]!.. А язык! Так бы и слушала! Как он меня называл, мой куафер: ма шер[45]!.. Уехала бы туда навсегда!

− Теперь понятно, почему ты из Фёклы во Флоранс превратилась, − не преминула съязвить одна из завистниц.

− А что? Флоранс… Фло… милее, чем фёкла-свекла, − простодушно рассмеялась девушка.

− Что ж, мечты иногда сбываются, − донеслось вдруг из угла гримерной.

− Да где уж… А вот если бы кусок Франции − да в Москве и чтоб особняк красивый, и я в нем жила.

− Ишь, кусок Франции ей! Не подавись!

− А! Справлюсь как-нибудь!

− Мечты иногда  сбываются… − донеслось вновь.

− Ой, не хотела говорить, да уж скажу, − не выдержала бывшая Фёкла. – Мне-то мой Николай Васильевич дом свой подарил.

Девицы оторопели: кто с полуодетым чулком, кто, снимая шиньон, причем глаза всех были устремлены на Фло.

− Это какой же? – вмиг пересохшими от зависти губами с трудом проговорила одна.

− Ну тот, на Якиманке… новый

− Ох!.. – низкие своды гримерной содрогнулись, грозясь обрушиться.

− Врешь!

− Не вру! Может, передумает, но вчера сказал, чтобы въезжала, и даже бумаги на меня обещал оформить, любит, говорит, меня, сил нет.

− Видала я его, − сказала одна. − Учтивый, обходительный…

− Это да.

− Так тебе теперь и танцевать не за чем, − наперебой загорланили девицы.

− Нет, он хочет, чтобы я блистала.

− Еще бы не блистать! Вся Москва сбежится посмотреть, как владелица особняка, стоимостью в миллионы, ноги на потеху публике задирает!

− Ну и пусть. Плевать, − вступилась брюнеточка. − И повезло тебе, Флошка! Игумнов, хоть и купец, а уж такой приятный.

− Приятный, − согласилась Фло, − но холодный какой-то. Правда, и подурить не прочь. Но опять как-то странно: дурит, а сам все равно что в корсет зашнурован.  А!..  – махнула беспечно ручкой.

− Ты, главное, себя поставь! – в который раз напомнила танцовщица со стажем.

……..

 

− Я и поставила, − бледными губами, проговорила Флоранс. − Захотела, как парижская артистка, жить. Аманта[46] завела молоденького − славненького француза приказчика. А Он… вошел, сама не знаю как. Впрочем, теперь-то знаю, через ход потайной. И сладенько так улыбался, глядя, как мы вскочили с постели и схватились за одежду.  Французу-то моему дал уйти, а мне сказал: «Одевайтесь, мадам, я выше предрассудков, на бал поедем». Я оделась, хоть и трясло меня жутко.  Вышла. Он подал мне руку, повел по залам; со стола в прихожей взял букетик фиалок и мне протянул. Я приколола к платью и пошла было к выходу, а он вдруг схватил меня и под лестницу затянул, а оттуда − в подвал и  в узкую-узкую кладовку втолкнул. Я рванулась. Он ударил больно в висок, я сознание потеряла. Очнулась: темно, только наверху свеча горит. Посмотрела туда, вижу: его голова, и он говорит:

− Я тебе дом обещал подарить и слово сдержу. Живи в нем вечно!

− Тут я догадалась: он меня замуровать решил. Слышу: по кирпичикам аккуратно постукивает лопаткой, а потом все – тьма. Я испугалась: кричать, молить начала. Но вдруг подумала: стращает, значит, вернется. Терпела до последних сил, все надеялась: размурует,  а я в неприглядном виде. Потом билась, ногтями кирпичи царапала… пить хотелось… пить… очень… А потом, когда душа моя освободилась от тела, уж такого  красивого, такого любимого, вышла я из застенка и брожу. Мне бы его найти – задушить, истерзать. Вот и хожу, хожу… Знаю, придет Он, придет…

     И она, словно перестав видеть ночных визитеров, пошла дальше.

     − А ведь и впрямь, мечты сбываются, − усмехнулся Андрей, придя в себя. – Пребывает Фло в центре Москвы в шикарном особняке на территории Франции, что ж ей еще?

     − Н-да, иногда они сбываются в таком уродливом виде, как будто надсмеялся кто-то, злой, всесильный. Как жутко… как дико… Но как мы смогли все это понять? – удивился Игорь.

     − Полагаю, при помощи топьера. Ведь человек никогда не расстается со своим прошлым, вечно таскает его с собой. Точно рюкзак, оттягивает оно плечи. Топьер уловил мыслеобразы Фло и передал нам.

     − Поразительно! Будто побывал в синематографе.  Но где мы?! – воскликнул Северянин.

     − Да все там же, − с досадой отозвался Андрей и занялся улавливателем.

     Игорь с интересом оглядывался по сторонам. Его внимание привлек белевший в полумраке прихожей роскошный абажур настольной лампы, −  ему ужасно понравилось включать осветительные приборы, − он нажал на клавишу.

    Андрей вздрогнул:

    − Ты чего? Мы же на территории чужой страны. Если что – скандал! И все кончится тем…

− Знаю, окажемся в психушке: я, как выдающий себя за великого поэта Северянина, а ты, как переработавшийся.

− Верно. Кроме того, что поэт Северянин считается в нашем времени не великим, а знаменитым.

− Какое заблуждение! Непростительное!

− А я не просто переработавшийся, а ученый. Короче, выключи лампу и иди сюда.

Кубенский осторожно приоткрыл створку массивной двери. Не отрывая взгляда от улавливателя, они с Игорем двинулись по анфиладе гостиных в стиле последних людовиков, затем прокрались по ампирной зале и, открыв очередную дверь, очутились под сводчатым потолком. В первое мгновение им показалось, что они попали в средневековье.

− Нора сработала? − сорвавшимся голосом пробормотал Игорь.

Андрей присмотрелся к обстановке: это была трапезная с большим столом, окруженным массивными стульями.

− Не-а…

Они сделали несколько шагов к окну,  затем топьер указал в угол комнаты.

− Это нора появилась недавно, − проговорил Кубенский, и в тот же миг реальность пошатнулась, как при землетрясении. Что-то произошло с атмосферой и возникло ощущение,  будто их  растягивает непонятная сила… Потом все померкло, и − они вновь оказались в той же столовой…

МОЗГ, ЗОЛОТО.jpg

Вздох разочарования вырвался у обоих и повис в странном, пропитанном специфическим запахом воздухе. Зал точно наполнился туманом, сквозь который пробовались голубоватые огоньки. Они пригляделись: большой стол, такой же или?.. и на нем какие-то банки с жидкостью, в которую было погружено что-то похожее на ядро гигантского грецкого ореха. Каждая банка была снабжена номером, написанным латинскими цифрами.

И тут − они содрогнулись и замерли, только сердца колотились от страха, словно хотели выпрыгнуть и убежать.

 

……….

− Не лезьте в мое мыслительное пространство!

− Это вы не лезьте!

− Господи, что за теснота и какая гнусность! Поистине только некоим sinistres crapules[47] могла прийти мысль заключить наши мозги, подобно джинам, в банки.

− А мне кажется, мы подобны Богу: мыслим о том, что мы мыслим…

− Нет! Я мыслю конкретно! О лазури!

− Замолчите! Это пытка!

− А все товарищи-революционеры! Черт бы их…

− Это вас надо гнать к черту, истеричные интеллигентки! Настало время aussprechen was ist[48]. Революция была необходима и оправдана!

− Заткните этого идиота картавого. Все из-за него! Ошметки в каком-то мавзолее валяются… Тоже удумали: в христианском государстве мавзолей выстроить,  впрочем, какое оно теперь  христианское?! Басурманское! А он тут вещает…

− Не валяются, а лежат в хрустальном гробу, которому поклоняются, как вашему любимому гробу Господню.

− Скоро перестанут. И не будут знать, куда деть останки продажного политикана. Места на святой Руси для такой падали не найдут!

− От злобы, батенька, от зависти беситесь.

− А все-таки, что есть лазоревый?.. − Заткните этот водомет! – разом заговорили все мозги.

− Да, мои слова – жемчужный водомет, средь лунных слов, бесцельный, но всепенный…

− Заткните! Сил больше нет!

− Нужно строить фабрики…

− Угу! И будет город-сад.

− А что ж вам-то в этом саду не жилось?

− Почему ж не жилось? Жилось, да так, что  пулю пустил.

− Вот  поэтому вы, как дефективный, помолчите. Только мозги целостные могут высказываться, а ваше дело – молчать.

− Так я ж не в голову…

− Раз такое удумали – в себя стрелять,  значит, дефективный. Вон, народу сколько – не перестреляешь, а вы в себя. Архиглупо!

………………………………

«Андрей, что это?!» – глазами воскликнул Игорь.

«Не знаю…» − протянул растерянный взгляд того.

− Хотя кажется, понимаю! В этом доме в 1925 году была создана лаборатория по изучению мозга. И первым подопытным стал мозг Ленина. Затем лабораторию преобразовали в институт: собрали целую коллекцию. Короче, компанию друг другу составили мозги: Клары Цеткин, Луначарского, Крупской, Собинова, Горького…

− Постой! – волнение заметалось в глазах Игоря. – Так водомет это?.. Андрей Белый? А бас?.. Не может быть!  Маяковский?

− Верно! Их мозги тоже попали в коллекцию.

− Но ведь это чудовищно! – взгляд Северянина замер от ужаса. – И зачем?

− Они, октябрьские товарищи, хотели выявить разницу между мозгом обывателя и мозгом гения для того, чтобы создать сверхчеловека.

− Значит, как ни странно, они поняли, что убили, расстреляли, выгнали лучшие русские мозги. Спохватились и решили создавать, ведь из того, что осталось, не то, что сверхчеловека, че-ло-ве-ка не получится. Да-а… А они не могут нас увидеть или, вернее, почувствовать?

− Нет. Это как в зоопарке: животные занимаются своими делами, не обращая на зрителей внимания, потому что те не преступают черту. Поэтому стой и не двигайся. Топьер показывает: мы в безопасности.

…….

− С чего это мне молчать? Я про твой мудрый, человечий, огромный лоб писал…[49]

−  Да уж, удружили, батенька, вот поэтому я и попал сюда, а за мной и вы, хотя не понимаю: я должен был быть здесь один! Один! И опять-таки вы, горлопан, виноваты! Как можно было обозвать меня в вашей довольно-таки низкопробной поэмке скуластым и лысым человеком, да еще, почему это я бочком в Смольный вошел? Раз уж взялся хвалить, так хвали, а то… и про вагон[50] нацарапал… Теперь все, кому не лень, вспоминают!

− Именно! Именно! «Поехал, покорный партийной воле, в немецком вагоне», − подхватил мозг Андрея Белого[51].

− Ничьей я воле не был покорный. Надо было в жизни устраиваться, уже не мальчик. А в России – хаос, как раз возможность власть ухватить.

− Хе-хе… «Россия в буре, Россия в грозе, - читал Владимир Ильич в Швейцарии, дрожа, волнуясь над кипой газет», − не унимался Белый.

− Газет, точно, кипа была, − раздался глухой с неожиданными игривыми нотками женский голос, − всю квартиру захламил. А дрожал он не над ними, а от литровых кружек пива.  Ах, и славно мы жили в Швейцарии! Славно! Статейки пописывали, мозги юношам прыщавым  в России мутили, денежки капиталистов проживали…

− Если бы у меня сейчас было лицо, ты бы прочла по нему: «Заткнись, дура!»

− Но ведь мы по партийному вели себя, Володя, − удивилась Надежда Константиновна[52]. − Я же говорю: деньги капиталистов… ну и что там сознательные рабочие собирали. Да вы сами писали Богданову в Петербург: «Тащите, особенно с Горького…» Ведь мы были мозгом русской интеллигенции.

− Только не надо ваши мозги приставлять к русской интеллигенции, − вмешался еще один мыслеголос.

− Нет, это курам на смех! Вы, Анатолий Васильевич[53], с вашими пьесками дилетантскими, тоже помолчали бы. Если бы мы вас не приветили, никто бы о вас и знать не знал. Я просто взбешен, что ваши мозгишки, почему-то оказались в компании с нами. Не вам поднимать вопрос о национальной принадлежности. Вы-то сами неизвестно кто! Родился от одного, фамилии отцовской не получил, и был кем-то усыновлен в качестве какого-то внебрачного сына. Только в нашей партии, где всякий сброд ошивался, вы могли занять приличный пост.

− Значит, вы и себя относите к сброду.

− Я – вождь! А уж какое племя досталось, тем и правлю!

− К чему дискуссия?  У русской интеллигенции своих мозгов нет! Поэтому она  прибегает к нашим. Немецким. Остро философским, − кашлянув, вступила дама[54].

− Браво! Браво! – чуть не захлебнулся Владимир Ильич. − К вашим немецким мозгам! Чему же они могут научить? Тому, как похотливые бабы соблазняют молоденьких студентов?! Женят их на себе и якобы от продаж заказных портретов, написанных юным супругом, приобретают дом, машину… А, фрау Клара? А домишко славный был… вид из окна…

− Вид из окна! Можно подумать, он тебя интересовал! Ты все пытался выяснить: и чего такого молодой Цундель[55], на которого ты сам глаз положил, нашел в старухе Кларе.

− Надежда Константиновна, я от тебя… такого… − возмутилась Клара.

− Да что! Дальше – больше! – продолжала на нерве супруга вождя. − А ваша подружка? Эта интернационалистка-развратница Роза Люксембург, а? Как она подмяла сыночка вашего собственного, Константина. Эта карлица-революционерка. А?! Взялась  наставлять его в познании марксизма. Интересно,  это она  в «Капитале» Маркса вычитала, что старые тетки должны перетряхивать свои «прелести» в постелях с молодыми?  И все это ваша теория о стакане воды. Жаждешь – пей! Жаждешь – имей! Что же вы тогда с Розой своей, как у нас на Руси говорят, горшки побили? А потом, как сыночек ваш ее бросил, а Цундель − вас, вы опять задружились. Старая ведьма! Сколько лет развод не давали Цунделю своему. А еще о свободе, эмансипации орали, как оглашенная, тьфу!

− Бабы в революцию и – пошло! – захохотал горлопан.

− А вы сами, Надежда! – возмутилась Клара.

− Что сами? Терпела весь этот вертеп! Больше не могу! – всхлипнула сподвижница вождя.

− А что ж это мозга Розы пламенной здесь нет? – раздался бас рупора революции. – Ведь говорят, да что говорят, факт! Носила специально огромные шляпы, чтобы скрыть непомерно огромную голову, в которой мозги, если и были, то набекрень. Как раз таких нам здесь только и не хватает!

− Таких всегда хватает! Вот вы все горланили обо мне. То подо мной чистились, то мы, почему-то вдвоем в темной комнате[56]. Это, батенька, может, и премило, но не в моем вкусе.

− Так я ж в переносном смысле…

− Хе-хе! В переносном! «Двое в комнате. Я и Ленин». Интересно, дальше, что было? – хихикнул Андрей Белый.

− Много, много разной дряни и ерунды. Устаешь отбиваться и отгрызаться, − пробасил горлопан.

− А уставать нельзя! Что ж, вы такая громадина, рупор, и струсили? Зачем стреляться удумали? – не отставал вождь.

− Все равно бы  убили. Из-за угла дали бы слово товарищу маузеру.

− Так они бы в висок, чтоб уж наверняка размозжить вашу коробку. А вы в сердце – насос. Вот и живете теперь в банке, как лягушка.

− Можно подумать, вы лучше! Жаба болотная, да и только.

− Хе! А вот увидите скоро, что я – это совсем другое, по сравнению с вами, экспонатами подопытными.

− Все надоело! Жить хочу! Все подлецы. Революцию прозаседали! Все предатели…

− Не вам бы жаловаться! Ваша муза Брик не забыла о вас, сделала первым пролетарским поэтом.

− Да, чтобы войти в историю через постель со мной. А… женщины хочется!..

− Владимир, я не хочу навязываться… − кротко интеллигентно начала Цеткин.

− Клара, это просто непристойно! Вы же видный партийный деятель! − возмутилась Надежда Константиновна.

− Да, и поэтому меня привлекают видные мужчины, Наденька, в отличие от вас.

− У… тоска…. У… большевики… удумали… в банках мучить лучшие умы-ы. Ну, давай, старая! Только поставь защитный экран от Белого, − потребовал рупор революции. − Он ловит флюиды ментального коитуса и сам оргазмирует.

− Ложь! – взвизгнул тот.

− Пошевеливайся, старая.

− Ах, запомните, у мозгов возраста нет.

− Есть! Ну, давай, что ли?

− Ах, сейчас, сейчас…

− Хочется, очень хочется… но не тебя. Импульс подходит к тебе и падает… не стоит.

− А я его сейчас подниму… подниму.  Помню, в Германии с одним студентиком, это еще до Цунделя…

− Так ты еще и других молодых цундерила! Ай да Кларка! − в щелочках глаз вождя сверкнули смешинки.

− Да… − от мыслеголоса Цеткин пошло радужное сияние. − Как  сейчас помню…

− Клара, замолчите. Вы же член партии. Вашим именем девочек называют, − пыталась вразумить Надежда Константиновна.

− Эх, лучше бы просто член… без всякой партии.

− Ну, старая, что же ты? А то опять падает, − шумно вздохнул рупор.

− А вы постарайтесь, вы же поэт, фантазер! Мощней, мощней флюид пошлите.

− Уберите  Белого! − потребовал горлопан.

− Да не ловлю я! Я же не голубой! Я − лазоревый!

− А кто же этим здесь занимается? Ба! Великий артист?!

− Да, артист! И он должен испробовать все!

− Ну… давай попробуем!

− Мальчики, нет! Это же не по природе, −  не на шутку обеспокоилась Клара.

− Молчи, старая, и тебя не оставим. Ох!..

− Слушать противно. Эх, жаль, мавзолей далековато…

− Все тело вызываете? – поинтересовался Анатолий Васильевич у вождя.

− Так есть что вызывать. Это от вас – кучка пепла – пшик, а у меня тело в целости и сохранности.

− А и что, что пепел! – придавая голосу милую беспечность, воскликнула Клара. − Я, как птица феникс, из пепла восстану. Недаром легенда об этом сложена. Народ мудрый, знает, что из пепла возродиться можно. Еще краше стану.

− Нет уж, лежи себе кучкой в кремлевской стене.

− Шш… Кто-то идет! Я слышу! Чувствую!.. – раздался чей-то встревоженный мыслеголос.

− Плясунья, наверное.

− Нет, чужой… и какой-то… пустой…

− А!!!!!!! − мозги съежились от страха.

− Хе-хе!.. Иди, иди сюда… тельце мое дорогое…

Мумия Ленина медленно, с трудом двигалась к нему.

− Удалось! В самом деле, удалось!  Ох и везун ты, мумифицированный, − протянул рупор.

Мозги немного пришли в себя.

− Ой, Володенька, какой ты розовенький… − умилилась Надежда Константиновна.

− Ого, морду в мавзолее отъел! При жизни нос торчал, щеки впалые да бороденка, а тут… франт франтом. И приодели, и подкрасили, и подмолодили, − захохотал рупор.

Мозг Ленина, не слушая болтовни, внушал:

− Иди… иди… смелее…

Мумия подошла, остановилась.

− Теперь открой банку. Вынь меня. Откинь кожу на лысине и вставь в голову.

Мумия непослушными руками стала открывать банку, та выскользнула и упала на пол.

− О!.. – пронеслось под низкими сводами.

− Да что же ты, безрукая, что ли? Аккуратней! – заволновался вождь.

− Смотри, мозг, банка треснет, раствор вытечет, засохнешь, пока лаборанты-истязатели придут, − предупредил кто-то.

− Подними меня, банку то есть!

Мумия подняла банку, поставила на стол. Сняла крышку, вынула мозг, который от страха колыхался, точно медуза на волнах.

− Ну а теперь откидывай лысину…

− Да она зашита! Мумия-то ваша зашита накрепко. Может, и остался проход… −  мозги в банках затряслись от хохота.

− Hol's der Teufel[57]! Наклонись… наклонись… штаны сними!  Да положи меня сначала  на стол. Вот так. Теперь штаны…

− О… да тут такое отверстие... А говорили, что это, может, и мило, но не в вашем стиле. Теперь всем виден ваш стиль, − съязвил Белый.

− Заткнитесь все! Засовывай меня… засовывай в… и вверх… вверх… в голову проталкивай…

Хлюп!..

– Хватит! Остановись!

Мумия застыла. И вдруг по ней, точно ток прошел: заизвивалась, задергалась…

− Товарищи-господа! Вождь племени исполняет ритуальный танец! Браво! – захохотал мозг артиста.

Неожиданно в глазах мумии засветилось  понимание. Она повертела головой и… замычала…

− Ммм-му-мм-му…

− Ну прямо 3-й съезд РСДРП (б). Прения.

− А вы знаете, почему «б»?

− Потому что твари продажные… бл…ди

− Ммм-му…

− Ой, а он еще и ручкой дергать начал...  − А вы ее, батенька, за жилетик… за жилетик…  − Ну вылитый вождь, − наперебой шумели мозги.

− Ммм-молчать всем! – рявкнул Ленин, шеей завертел, ручками зажестикулировал, ножками заприхлопывал…

− Володенька… живой…

− Живофицированный…

− Эх, хе-хе, − вождь присел, встал. Потопал. Прищурился лукаво.

− А вот я сейчас повеселюсь… повеселюсь… баночки ваши открою,  − и вдруг с садистской ухмылочкой: − с каждым побеседую!

− Господи! Ожил?!

− Нет,  это невозможно! Человек состоит из тела, мозга и души. Без души никак нельзя! Сначала ему надо отыскать душу, − восклицал Белый.

− Разве можно найти то, чего не было?! – ответил кто-то.

− Было! – впадая в раж до красноты на скулах, возопил вождь.

− А если и было,  то что-то злобное, щетинистое, психопатическое…

− Это что здесь за политическое дрррянцо? А?

Мумия с ленинским прищуром оглядела банки.

− Ты?! − сняла крышку.

− Уничтожить хочешь? – проговорил мозг.

− Зачем же? Я так… иголочки повтыкаю… − Мумия взяла из железной коробки длинную, похожую на спицу, иглу и потихоньку начала втыкать ее в мозг. Воткнет, − мозг застонет… − вынет… опять воткнет… и хохочет…

− Изверг! Прекратите! Хватит с нас опытов товарищей в белых халатах, − возопил Белый.

− А я и халатик могу надеть… Я все могу. И душа у меня есть, вот только отыщу.

− Так вам теперь третьим мавзолеем обзавестись надо. Один для мумии-тела – есть. Другой для мозга − тоже есть, а третий − для душонки...

Мумия прищурилась, устремила взгляд вдаль и проговорила:

− Будет! И неподалеку. Выстроят. Устроюсь. Рядышком душу поселю.

− И опять, заметьте, за чужие деньги, Владимир Ильич устроитесь. То немцы платили, а теперь, − я ведь тоже в будущее могу заглядывать, − теперь, то есть, этак лет через пятьдесят, французы вам канцелярию-мавзолей[58] построят. Будете  бродить по коридорам, мутить им мысли, чтобы они препоны воздвигали, палки в колеса вставляли, − не пускали русских во Францию, как пускали вас: когда хотите и насколько хотите. И отгородятся они этим прозрачным непреодолимым занавесом именно из-за вас. Так вы мир напугаете своим ленинским социализмом, своим Еtat concentrationnaire[59], что уж не знаю, до какого колена, нас, точно прокаженных, бояться и презирать будут. Вот смотрю вдаль и не вижу конца этому. Сами в приватных письмах да беседах говаривали: «Пробовать на себе изобретение большевика − это ужасно!!» Так зачем же вы на России пробовать стали? Хуже, чем вы со своими товарищами-ослами, опять ваше словечко, никто России, со дня ее возникновения, не смог сделать… Правда, пока…

− Это кто такой разговорчивый, а? – мумия обернулась, и сверкающие злобным огоньком глазки забегали по банкам. − Кто?! – вскричала, чуть не лопаясь. – Молчите? А вот я всех вас иголочкой… всех!.

……………………………………

Игорь схватился за голову.

− Господи, садист! Его надо остановить!

− Мы не в силах. А, кстати, ты его тоже нахваливал в одном стихотворении[60].

− Я??

− Да, что-то там писал о «пломбированном вагоне», в котором он приехал. А ведь тот мозг верно предвидел: так оно и есть. Злой гений не оставил облюбованное им измерение. Бродит его дух по России. Народ будоражит. А выловить его мы не можем, он ведь хитро придумал: на французской территории  устроился.

………………………………..

 

− Прекратите издевательство! – вскричало сразу несколько мозгов.

− А еще говорят: весь мир – театр! – вдруг раздался мрачный мыслеголос атеиста, помещенного в самую дальнюю банку, который, задумавшись, проговорился вслух.

− А что же тогда?

− Армия!

− Армия? Гм? Н-да?! Батенька, вы не так уж и не правы. Интересно знать, − мумия отложила иголку, − чем вы руководствовались, придя к такому выводу?

− А люди идут рядами. Отсюда и словечко посконное – рядовые люди. Весь мир – театр − это красиво. Весь мир – армия − истинно. Основу общества составляют рядовые, а чины управляют ими. И уйти рядовым некуда. Театр, к примеру, можно сменить, армию нельзя, за это расстрел.

− Прелюбопытно. А за что же сражается эта армия?

− За то, чтобы выжить.

− Зачем?

− Зачем? У человека – инстинкт продолжения рода, и он выше сознания. Человеческий эгоизм иметь детей порожден страхом одиночества, бессмысленностью собственного бытия. Именно детьми оправдывается никчемный смысл существования. Человеку дано верить, что его детям будет лучше, чем ему. Он не хочет признавать, что, по сути, он – игрушка в руках неизвестно кого. Его втолкнули в жизнь, а потом вытолкнули, причем, не справляясь с его желанием. Знание всех мерзостей бытия должно вызывать жалость к маленькому существу, которое с помощью взрослых людей будет на время помещено в жизнь. Мы, уже живущие, знаем, чем кончается этот, так называемый дар, – смертью. Вообще, странный это подарок. Я из житейского пример возьму. Подарили вам что-то, а потом пришли и говорят: отдавай. Как мы назовем подобный поступок? Хамством. Невоспитанностью. Кстати, вы имеете полное право не возвращать. Вывод отсюда очень простой: жизнь, что угодно, только не дар. И производить на свет ребенка, чтобы потом сказать: ты умрешь, − злой эгоизм живущих.

− Смерть за миг бытия – цена не дорогая! − восторженно вскричал мыслеголос Андрея Белого.

− А ты вспомни, как умирал! – посоветовал атеист.

− Зато я был, жил…

− Ну а если бы не был, что тогда?

− Ничего. Ведь я бы не знал, что я не был.

− По мне, так лучше не знать.

− Нет, нет, миг бытия! Ах!.. И потом существуют вечные ценности!

− Вечность – понятие необъятное. Для человека вечность то, что было до него и что будет после, − вступили в дискуссию другие мозги.

− Ха! Грабли, на которые наступает каждое новое поколение людей, – вот вам вечная ценность или неизменная величина.

− И все же жить… это сиять…  видеть лазоревый закат… − не унимался Белый.

− Что ж ты, такой одухотворенный, умер из-за паршивой квартирки в писательском кооперативе? Испугался, что не дадут каких-то  паскудных квадратных метров, и от  страха − мозг хрясь, − резал атеист.

− Неправда! Я умер от солнечного удара!

− От суетного удара ты умер.

− Эй, а ты, тот, для кого жизнь – замечательная штука. Что молчишь? – обратился атеист к Буревестнику революции[61].

− Потому что иначе, чем штука, ее назвать нельзя, вот и молчу.

− А ты? «И жизнь хороша, и жить хорошо!»[62] Ты-то, что ж  от такой  масленицы  отказался? В чем радость жизни? В любви с женщиной?! Скольких бы ты еще перелюбил, а теперь маешься мозгом в банке…

− Ой, смотрите, Плясунья пришла! – перебил кто-то атеиста.

Фло в бальном платье застыла на пороге, в изумлении глядя на мумию.

− Вы кто? – спросила.

− Мумия вождя!

− Какого еще вождя?

− Да наплюй на нее, Фло! Вынь у нее мозг из… ну, сама догадайся, откуда, и положи обратно в банку, − потребовали другие мозги.

− Нет! Не смейте! Не подходите! – мумия отпрыгнула назад и стала в боксерскую позицию.

− Умора! Первый раз в жизни… Ой, что я говорю? Не знаю, как и сказать, затрудняюсь... – умолк атеист.

− Первый раз в жизни после смерти, − раздалась подсказка.

− Пусть будет так. Он решил сам себя защитить, а то все за спины других прятался, все на товарищах выезжал.

− Неправда! А мое ранение?!

− Опять же товарищи не уберегли.

− Не слушай ее, Плясунья, вынимай мозг и клади в банку!  − вновь раздались крики.

− Не сметь! У меня самый великий, самый главный гениальный мозг!

−  Уморил!.. Уморил! Да мы все слышали, как изверг в белом халате, нарезающий из нас пластинки для исследований своих пакостных, сказал, что твой студень даже до нормы не дотягивает − всего каких-то тысяча триста сорок граммов. А вот у поэта-горлопана подзатылочные области чрезвычайно развиты, богаты извилинами, имеют сложное строение.

− Что да, то да! – благосклонно подтвердил горлопан.

− От этих-то извилин и жить ему тошно стало. Бежать надо было за бугор.

− И что там? Под шарманку стишата агитаторские выкрикивать?

− Э… лучше жить без извилин. Стойте-ка, я вот уловил: в  воздухе носилась чья-то мысль: «А ты прекрасна без извилин». Это что, значит, дура? Впрочем, женщина, действительно прекрасна без лишних извилин. Прав тот, кто это  сказал[63], − умудрено вздохнул рупор.

− Разбирай, Плясунья, мумию, а то зазнался наш мозг. Ожил он, видите ли, вновь. Прямо второе пришествие, − сыпал атеист.

− И верно, Володя, придут изверги, а ты − в мумии. А как в мавзолее хватятся: вождь пропал, − подхватила Надежда Константиновна.

− Точно! У тебя же работа: мумией лежать на потеху, − с довольной ухмылкой проговорил  атеист.

− От зависти вы! Ладно, я сам. Но вы у меня попляшите. Я теперь тело все время вызывать буду!

Мумия вынула мозг и положила его в банку.

− Иди, дорогое тельце, и жди моего приказания.

− Ох-ты господи, прямо коитус бренных останков с мозгом, − не унимался атеист.

− О… коитус! Плясунья, милая, поласкай мне ту точку… по которой ты тогда случайно провела пальчиком, рассматривая мой мозг.

Плясунья подошла к мозгу рупора:

− Я тоже тоскую: хочется не только ненавидеть, но и любить.

− Глупо, что за любовь без тел, – ворочаясь в банке, высказался вождь.

− Так ведь все от мозга, − возразили ему.

− Давай, Плясунья, давай! – молил горлопан.

− Мне старуха как-то сказала, что был ты красив… − проговорила Фло.

− Опять старуха! Да сколько же можно издеваться над женщиной? У мозга возраста нет! Нет морщин – нет возраста! – словно на митинге, вдалбливая очередной лозунг, скандировала Клара.

− Затихни, старая! Поласкай, Плясунья.

Фло опустила руку в банку.

− О…

− И мне… и мне… − взмолился Белый.

− А тебе зачем?

− И я хочу ласк… безумств…

Плясунья пожала плечами. Подошла. Сняла крышку с банки.

− Нет, нет! Хочу остаться в чистоте! Не надо опускаться до удовлетворения похоти.  Хочу остаться чистым, незапятнанным, лазоревым…

Плясунья опять пожала плечами.

Послышался шелест, точно огромная птица взмахнула крыльями. Фло резко обернулась:

− Кто здесь?

От оконной ниши к столу двинулась чья-то фигура, запахнутая в темный плащ.

− В чистоте − с грязными помыслами и сластолюбивыми фантазиями? − с презрительной усмешкой проговорила незнакомка.

− Ты? – дрогнул мыслеголос Белого.

− Я! Не ожидал?! И я, признаться, не ожидала увидеть тебя в таком виде…  Salaud! [64]

− Ты стала грубой.

− А ты все такой же! Распалил и сбежал… трус лазоревый!

− Я бежал не от тебя, а от низменности земной любви. Она затягивает, она оставляет нечистый след своих прикосновений. Чувственная, платоническая страсть…

Тонкая бровь Нины иронически изогнулась. Вытянув обнаженные руки, поигрывая пальцами, она проговорила:

− Сейчас ты у меня чистоту последнюю потеряешь, − взяла со стола банку, встряхнула ее.

− Что ты делаешь?

− Любуюсь тобой!

− Закрой крышку, закрой!  Немедленно! Не прикасайся ко мне, не смей!..

Ее пальцы погрузились в прозрачный раствор и принялись слегка надавливать на точку фантастических удовольствий, расположенную в мозге.

− О… Нина, еще… еще…

− Тогда надо было просить. Тогда! Мы жили не в самом плохом измерении. Нам были доступны понятия о наслаждениях и сами наслаждения.

− Неужели могло быть лучше?

− Сам подумай, мозг! Здесь – одно воображение, а там – единение… Там… Если бы ты тогда не оставил меня, я не ринулась бы в бездну и избежала бы чар Черного Мага, − ее лицо стало совсем бледным, веки закрыли сверкающие темные глаза и только ярко-красные губы оставались живыми.

– Хотя о чем я? – она провела тыльной стороной ладони по лбу с черным завитком волос. – Разве возможно избежать неизбежное?..

 

ГЛАВА XI. Из романа Гарри Грибова «История в свободном мышлении»

По Тверской ехала даже весело: впереди −  новое, − не значит, что лучшее, зато избавит от мук. Потому, закинув голову, чуть улыбалась незнакомому будущему, которое вот-вот начнется.

На площади перед вокзалом суета: сани, баулы, коробки, крики извозчиков, носильщиков. Провожал милый друг – один из многих.

Вот и купе. Милый друг облобызал ручку, и она отделалась от него. Села у окна. Удивилась абсолютному спокойствию. «Так бы и уехать. А как все оказывается просто». Заправила вуаль за поля шляпки и… увидела его.

Вошел. Лицо подрагивало от едва сдерживаемых слез. Упал, уткнувшись в ее колени. Она закрыла глаза, пытаясь держаться. И вдруг это знакомое, сводящее с ума щекочуще-воркующее прикосновение его усов. Он поднялся, увлекая ее, прижал, что есть силы, и зашептал:

− Все! Пойми, это все… − плечи его вздрогнули. Он глухо зарыдал. Чуть отстранился. Она увидела его вытянувшееся бледное, словно обсыпанное театральной пудрой лицо, его дрожащие губы и застланные слезами глаза.

− Все… ничего не будет… не будет…

Она крепилась, поражаясь себе.

− Но отчего? Ведь мы живы. Стоит только поискать выход, − и содрогнулась от мысли, что хочет, чтобы он остановил ее.

Они бы вместе вышли из вагона, взяли извозчика и помчались бы… куда угодно, лишь бы вдвоем…

«Нет! Опять эта мука? Опять это исступленное счастье?»

А затем − смятые простыни, его спина и ее тихие слезы, переходящие в рыдания, остановить которые невозможно: до сведенных губ, до истошных воплей, до конвульсий тела. Но зато потом… его щекочущие усы, его голос…

«Пусть уговорит! Мы все сможем изменить, кроме одного: друг без друга − бессмысленно. Неужели я опять хочу вернуться на круги ада? Да, да…»

Она слушала его бессвязные стенания, пытаясь уловить слово, которое можно было бы, добавив свое, отправить ему, как простую и ясную мысль, что он должен уговорить ее остаться.

− Я не смогу без тебя, − он сел на диван, притянул ее к себе и прижал так, что ей нечем стало дышать.

− И я не смогу…  не смогу.

− Ты ведь − та же! Та же!

− Да, твоя Рената[65]

− Нет, ты моя Нина… Нина… − и тихо так: − Дина[66]

Полез в карман пальто, вынул бутылку коньяка, открыл и протянул ей. Она взяла, сделала судорожный глоток, но не поперхнулась, а расплакалась тихо, жалостливо, с подвываниями и уткнулась ему в грудь. Он выпил немного, поставил бутылку на пол и обхватил ее губы своими, впиваясь, прощаясь, встречаясь, потому  что перед всяким расставанием всегда – встреча.

Вот они встретились. «Ах, если бы не на вокзале!» – промелькнула мысль, но скорее ее, чем его. Она надеялась, ждала… Сначала со страхом, а потом желая все сильнее, вопреки чувству самосохранения: «А, к черту жизнь, если без него!» Она стала цепляться ко всем его словам, слыша в каждом робкий намек: «Милая, девочка, счастье мое, счастье мое!»

«Разве от счастья отказываются?»

В ответ вкладывала всю себя в каждую фразу с подтекстом:  он должен понять.

− Ты не забудешь ту,  что была твоей Ренатой?

И он – о, наконец-то:

− Забыть? Нет, никогда, ты всегда будешь со мной, ты… Останешься!.. − Она рванулась, шелковая оборка зло разорвалась: осторожней надо! Ее рука легла на ручку саквояжа: − … в моей памяти, я каждый день буду думать о тебе, буду смотреть твои фотографии… я… ты…

Она вмиг вернулась из мира надежды в жуть… в жизнь… пробормотала, посмеиваясь над собой:

− Жизнь слишком быстролетна, чтобы кромсать ее. Либо жить… либо… Помнишь? «Ты хочешь умереть? Вот здесь, сейчас, рядом со мной?» Ты звал меня два раза умереть вместе, и я не могу себе простить, что не согласилась. Тогда бы не было этого вокзала, этого душного купе. Что сделали мы с любовью? Тебе больно? Ты плачешь? Я  отвечу тебе твоими же словами: «Так нужно. Так суждено всем, полюбившим Любовь...»

Она взяла бутылку и стала пить. Провела кончиком языка по губам:

− Ах, да и в самом деле, о чем я жалею? Каждый новый день для меня, точно плаха, на которую я взбираюсь. Только палач не опускает топор, − отпускает меня, чтобы завтра возобновить мои муки. И я молю: «Господи, дай мне силы пережить мою жизнь!»

Он целовал ее в шею, оттягивая воротничок, он целовал тонкий браслет, обвивший руку, и говорил, как чеканил:

− Ты же знаешь, я живу − поскольку поэзия во мне живет, и когда она погаснет во мне, умру.

− А если погасну я?

Словно не слыша, продолжал:

− Во имя ЕЕ я, не задумываясь, принесу в жертву все: свое счастье, свою любовь, самого себя.

− Если бы ЕЕ звали Нина… Я была бы…

− О слишком жестокие губы!

О лживый, приманчивый взор!

− Валерий, ты футляр для слов. Ты их накапливаешь,  выстраиваешь, а потом выпускаешь…  Да-да, ты прав: никто тебе не нужен, кроме этих пустозвонов. Набор звуков дороже меня. Тебе наплевать на живую душу.

− Когда-то ты обожала слова. Они кружили тебе голову, они восхваляли тебя, ты боготворили их…

Она плакала, кривя от злого смеха губы, и, когда увидела вошедшего в купе Ходасевича[67], поняла: все… это конец… Он отдувался, словно паровоз на конечной станции, и бормотал:

− Едва успел… скоро уж отправляется…

Она встала, скинув с себя руки Брюсова[68], бросилась к Ходасевичу, точно он мог что-то изменить, но вдруг успокоилась… и, будто очутившись в недоступном для других пространстве, за плотным  слоем воздуха,  прошептала:

− Если конец известен и он плох, то надо вернуться в начало − и все исправить…

 

* * *

В гостиную, освещенную люстрой с красными колпачками на лампах, отчего лица у всех казались розовыми, она вошла с мужем, Сергеем Соколовым. Он представил ее нескольким знакомым и исчез. Она присела на диван и наблюдала вызванный ее появлением интерес. Кто она?  Пока в ответ звучало лишь: «Жена Сергея Соколова». Это било по самолюбию. О, она покажет себя: станет поэтессой, писательницей или музой – все привлекательно. И тогда по гостиным будет разноситься: «Нина… Нина Петровская[69]».

Она стала музой, правда, не с первой попытки. Тот, кого Нина хотела видеть, тот, о ком грезили все женщины,  ворвался в ее жизнь резким дверным звонком. Она открыла.

− Я Бальмонт[70].

Влетел: острый, заносчивый, нетерпеливый. Прихрамывая, пролетел через прихожую  в гостиную.

Быстрым опытным взглядом скользнул по Нине, совершенно изумленной этим странным соединением задиристой рыжеватой бородки хромоногого сатира  и высокого великолепного лба гения; маленьких, буравящих зеленоватых глаз и затаенной светлой мощи.

− Вы мне нравитесь, − короткая пауза. – Я хочу, − с ударением и постановкой, не терпящей возражения, − вам читать стихи. − И, словно режиссер, готовящий сцену к спектаклю, начал указывать:

−  Спустите шторы… зажгите лампы… − Нина не двигалась, очарованная ритмом.

− Что же вы?.. Это я говорю вам. Очнитесь, это не стихи.

Нина вздрогнула и  бросилась выполнять желания поэта.

Он стоял посреди комнаты. Ждал.

− Теперь принесите коньяка.

Нина поставила на столик поднос с бутылкой и рюмками.

− Заприте дверь.

Она безотчетно взялась за ключ, но испугалась и лишь плотно прикрыла створки.

Поэт опустился в кресло, а ей приказал:

− Встаньте на колени и слушайте…

Нина, еще не услышав ни звука из его «изысканной медлительности русской речи», уже была околдована его голосом и манерой. «Все-таки в женщинах  много рабского», −  мелькнуло в голове, и она с желанием встала на колени.

− Я полюбил пленяющий разврат

С его неутоляющей усладой…

Словно цветок, закачалась Нина в дуновении строф этого сына блудной ночи и ветра шалуна. Ибо земные родители были ему даны, чтобы как бы считаться человеком.

− Ландыши, лютики. Ласки любовные.
     Ласточек лепет. Лобзанье лучей…

«Лобзанье лучей…» − отзывалось во всем теле Нины. Она почувствовала прикосновение сладострастных губ этого вакхического хромоного бога.

− Люблю тебя всей кровью молодой,
   Люблю тебя, люблю тебя, спеши!

Нина вскочила с колен, повинуясь властному зову, но рука бога приказала занять прежнее положение и мимоходом через ее голову взяла со столика рюмку коньяка.  Нина поспешила налить вторую... И слова вырывали ее из полутемной гостиной и… несли… несли…

− Я весь – весна, когда пою,

Я светлый бог, когда целую!

Она вновь рванулась к нему, но открылась дверь, в проеме обозначился силуэт мужа, и − исчезли луга, охапки ландышей, огневые цветы… Но на прощание он оставил зов:

− Но буду ждать тебя, желанная,
   Я буду ждать тебя всегда.

И зов этот звучал в гостиной два томительных дня. На третий она не выдержала.

Было все: и белые вакхические одежды, залитые красным вином, и гроздья винограда, и тамбурины, и тигровые шкуры −  в странной тесной, душной комнате, стены которой, неожиданно раздвинувшись, впустили итальянское жгучее солнце, аромат прованских трав…

И взлохмаченный Пан[71] превратился в светлого Диониса, с челом, увитым виноградными листьями. Она изнемогала, ощущая себя и Лаисой[72] , и Беатриче[73], и Лукрецией[74]…  Но Дионис взглянул на часы, снял венок, задул свечи и сказал:

− Меня ждут! Пора. Ведь «сковала двоих − на мгновенье, не боле, та минута любви, что продлится века».

Они встретились в одном из салонов, он лишь слегка кивнул ей. Нина удивилась: «Бальмонт и мещанская мнительность?» Улучила момент, отвела его в сторону, сказала:

− Вы игнорируете меня, боясь показать в обществе наши отношения?

Он усмехнулся снисходительно и бросил, ловя взглядом другую:

«И, взяв свое в любви с чужой женой,

Встречать ее с улыбкой ледяной…». Нинон, вы до неприличия шаблонно мыслите.

Разобравшись, что составляет ореол поэта, она поняла: быть одной из наложниц?.. Или одной из свиты?! Бегать с выступления на выступление, бросать к его ногам цветы?.. Ей! Нине Петровской!  Ни за что! Да и влюблена она в него не была, так… затмение, правда, лучезарное… Он умел сделать и такое. Но она ведь хотела стать музой, которой поклоняются, а не ставят на колени. Неужели все поэты таковы? «Тогда лучше я сама стану знаменитой писательницей». И она начала пописывать. Оказалось, не очень-то легко. В голове слова так славно складывались, так получалось ярко, необыкновенно, смело, а на бумаге − фиолетовые строчки, лишенные дыхания.  Но она не сдавалась…  и стала… Музой! Так расценила она и вся богемная Москва ее новый статус, хотя, некоторые называли ее дьяволицей и требовали, чтобы она оставила их Лазоревого Бога.

Но бог был поэтом, а каждый поэт должен иметь свою музу.

«Милая, дорогая Ниночка! Поручаю духам ветра осыпать Тебя моими поцелуями. Люблю, молюсь, радуюсь за Тебя. Целую Твой образочек. О, какая радость мне увидеть Тебя, милая, милая. Заглянуть в Твои глаза, и без слов улыбаться, улыбаться…».

Это было как наваждение. Он (Андрей Белый) был повсюду и во всем: в скатившейся на пол бусине, сыплющей прыгающие звуки, заставляющей ловить себя, как расшалившийся котенок; в ручейках, бегущих после дождя и журчащих звонко на всю улицу: «Н-ни-нна… Ни-и-инна..»

Торопливые струйки омывали каблучки ее ботинок. Она приподнимала юбку, брызги отскакивали и долетали до края подола и вспыхивали на нем ярким бисером в лучах солнца.

Он был в ветре, который ласкал ее нежными порывами и хлестал ветками сирени по лицу.

Он говорил  России, о ее белых одеждах, о Вечной  Женственности. И она видела Россию в прекрасном снежной чистоты одеянии. Он говорил о Софийном Космосе и она повторяла за ним: «Excelsior!» – «Всё выше!». Он говорил о церкви, и та представала перед ней целомудренно роскошной. Ей открылось наслаждение в религии: о как сладко было молиться  в тонких лучах света, проникающих через верхние окна храма, или в дрожащем  экстазе  сгорания пламени свечей.  Она ждала с затаенным нетерпением его любви не только  в словах и взглядах. Она ждала его тела…

Но неожиданно церковь обернулась к ней  монашенкой, строгой, укоряющей. А он говорил, журчал, пританцовывал. Она переняла его привычку, слушая, то ли поддерживая собеседника, то ли отвечая своим мыслям, произносить негромко: «Да-да…»

Его жаркие поцелуи рук, плеч, ожигающие прикосновения к губам…

− А дальше? – нервно смеясь, ощущая покалывание внизу, спросила она.

− Что? – поднял он на нее свои синие лучисто-огневые глаза.

− Но я… − она замялась, не от смущения, хотя его детскость могла и смутить, а от удивления, − хочу большего… тебя…

− Я твой!

− Но помимо души, − слегка кокетничая, проговорила она, − которую ты имеешь в виду, я хочу...

− Зачем, Нина? Это так обыденно, низменно. Нет-нет!

Он был искренен до последнего звука последнего слова, а потом вдруг захотел, чтобы она добилась его. Но едва она предприняла недвусмысленную попытку: вскочил и бросился в прихожую.

Нина помчалась за ним. Ей надоела эта платоническая кутерьма, надоело быть  воплощением Софии Премудрости, Лучесветной подругой. Она схватила его, притянула к себе, он вывернулся, сдернул с вешалки летнее пальто:

− П-пойми, я не могу больше сопротивляться, я – мужчина.

− Наконец-то вспомнил!..

− Ах, Нина… Я не в силах… это выше меня…

− «Excelsior!» Да-да, нам надо выше… и только вдвоем, − проговорила, погружая его в темную  мистическую  глубину своих магнетизирующих глаз.

В гостиной они упали на ковер. Порывисто дыша, он говорил ей восхитительные слова, от которых она теряла остатки сознания.

Был ли Борис умелым любовником? Вряд ли. Но она, получив то, чего желала столь страстно в течение ряда месяцев, преисполнилось восторгом.

К жизни, в привычном понимании, возвращалась медленно:  подрагивали мускулы, изгибалась спина от наплывов утихающей страсти. Он целовал ее ноги, возносил к ней невероятные, точно первозданные слова…

Потом они пили чай, сидя на ковре… и она вдруг вспомнила  другого. Он говорил, высокомерно задрав  рыженькую бородку: «Я ведь по крови, с материнской стороны, монгольский князь». Как она могла любить этого фавна?

Она смотрела на Бориса и видела земное воплощение бога – эмалево голубые глаза, высокий выпуклый лоб и над ним золотистый ореол волос… не замечая, что бог ее небольшого роста, чрезвычайно худ и ходит как-то крадучись, покачивая верхом корпуса.

В литературных салонах Нина теперь появлялась с большим крестом на груди и чувствовала, что в ней есть что-то от Софии. Перешептывания ласкали слух и самолюбие: «Сивилла поэта-демиурга», «Муза Звездного Гения».

И вдруг! «Нина Ивановна, вместо грез о мистерии, братстве и сестринстве между нами вышел просто… роман. Все, происшедшее между нами, – есть с моей стороны дань чувственности. Я ведь так старался пояснить Вам, что между нами – Христос; вы – соглашалась; и – потом, вдруг, – «такое». Мои порывания к мистерии, к «теургии» потерпели поражение».

Он испугался и бежал!

Нина пришла в бешенство: ее, законодательницу тона богемных салонов, бросили как обыкновенную мещанку. Но вскоре долетели слухи: «Любовь Менделеева-Блок[75] – вот истинная муза бирюзоглазого». И ее сердце разорвалось. Она то умирала, то билась в конвульсиях, то уходила в магию, пытаясь отыскать средство вернуть предателя. Она не покидала  душной комнаты с запахом ладана и свечей, она читала какие-то заклинания… не помогало.

Муж силой вернул ее к жизни. Нина серьезно взялась за перо, изливая на бумагу боль, превращая ее в иронические строки. Она встречалась с Белым в гостиных, он всякий раз сторонился, говоря: «Вокруг тебя атмосфера – опасности, гибели, рока…» В ответ она желала отомстить и подтвердить свое реноме роковой женщины, которую невозможно забыть. Но как отомстить тому, кто к тебе равнодушен? Тем же оружием – ровным дыханием при виде его!

Нина была точно заново натянутая струна, готовая издать неведомые ранее звуки под рукой умелого миннезингера…

 

В гостиной было шумно и вдруг все стихло. Нина сняла шубку в прихожей, вошла и услышала голос… Брюсов!.. Первый поэт России! Чародей, властвующий над словами так, что они сливаются в строки невиданной чистоты и звучности.

Мэтр сидел в кресле и читал свои стихи голосом негромким, но слышным отчетливо.

Потом возникла бездонная пауза. И − восторженные возгласы, мнения, вздохи дам, шелест юбок…

Хозяйка салона попросила Нину прочесть свой рассказ. Нина села поближе к лампе, раскрыла тетрадь и начала, стремясь блеснуть. Недурно, многие действительно слушали. И вдруг, уже под самый конец, тихо-тихо шаркнуло кресло, и раздались шаги: Брюсов вышел в соседнюю комнату, где пили коньяк и закусывали. Он налил рюмку, пригубил немного и подумал:

«Писательница… Вот она какая. То-то Борис от нее удрал. Впрочем…»

Вернулся в гостиную и намеренно избегал даже случайно бросить на нее взгляд. «Если бы она еще была с Борисом, а так… Но ведь не оставил ее, как трубит молва, а бежал, значит, в ней непременно что-то есть!»

«Красив? – вопрошала себя Нина, поглядывая на Брюсова. – Не знаю, но чувствую  его силу…»

 

* * *

Борис бежал, однако Нина притягивала его против воли. Как-то встретились случайно на Старом Арбате. Тихо, радостно блеснули ее глаза и просто сказала:

− Добрый вечер, Борис.

Безнадрывный голос, взгляд любящий, все понимающий… аромат духов, рука в светлой шелковой перчатке, волосы на пробор и ясный лоб.

− Вот вышла. Знаешь, муж уехал, а одной наскучило. Я теперь рассказ пишу, вернее, сочиняю, хочу выдумать что-то невероятное, но так, чтобы потом оно произошло.

Борис просиял: какая она добрая, чуткая, сердечная…

Они и не заметили, как пошли рядом, встречали знакомых, раскланивались, шутили, выпили кофе.  И так же незаметно оказались у ее дома.  Вошли. На миг Борис пожалел и бросил на нее испытующий взгляд, но она была совершенно спокойна. Приказала горничной поставить самовар.  Белый улыбнулся и принялся балагурить: завертелся по комнате, что-то напевая. Схватил ее тетрадь и забрался под стол. Она вошла и расхохоталась: из-под длинной скатерти выглядывала только  голова Бориса и руки, сложенные одна на другую, и голосом волхва он читал ее рассказ.

− Ах, прекрати! Я еще не окончила.

− Знаешь, вот эту фразу: «Они шепчут вам лживые слова, над которыми вы потом смеетесь», следует несколько изменить. Смотри: «Они шепчут вам ночные лживые слова, над которыми вы безжалостно смеетесь наутро».

Она задумалась, попросила повторить, затем повторила сама, и глаза ее затуманились.

− Борис, что я без тебя?

Она устремила на Белого немигающий взгляд.

− Мы больше не будем расставаться, ведь правда, милый? Я так одинока… − ее зубы начали постукивать, она испустила протяжное: − А…ах!

Борис подхватил ее почти у самого пола.

И началась истерика. Она хохотала, рыдала, лила, расплескивая, в рюмку коньяк, пила одним глотком. Принялась снимать с себя платье… бросила. Опустилась на колени и снизу долго  смотрела на Белого:

− Ты мой бог… мой учитель… мой…

Ее худенькие плечи были беспомощны и зябки. Борис только положил на них ладони и…

Злой, клянущий себя на чем свет стоит, он выскочил на улицу: «Учитель! Взирала с обожанием, ну так и продолжала бы, зачем же трогать?»

И он опять бежал в Петербург.

 

Небо

ГЛАВА XII. (повествование не от первого лица)

…После того, как профессора засосала кротовая нора, он от страха потерял сознание. Когда же пришел в себя, увидел комнату, которая вызвала неприятные чувства, поскольку была маленькая и темная. В крохотное оконце едва пробивались слабые лучики заходящего солнца. Борису Петровичу понадобилось некоторое время, чтобы до конца понять: это – не особняк Бумбекова. А что?..

Постепенно он все вспомнил: так он остался жив?! А любимая Лерочка?..

- Лера, – тихонько позвал профессор.

«Не отвечает. Неужели она?.. Да пес с ней! Хорошо хоть сам не подох».

Теперь бы понять: куда он попал? В прошлое? В будущее? В какую страну, на какой континент?

Судя по обстановке – все-таки прошлое. Комод, как две капли воды, напоминает комод его бабушки, а ей он достался то ли от мамы, то ли тоже от бабушки; рядом  − резной столик старинной работы. Нет, будущим здесь не пахнет.

Борис Петрович прислушался: за стеной разговаривали люди! Он решил тут же пойти к ним, все объяснить, попросить помощи.

Что объяснить? Что он «прилетел» из будущего? В лучшем случае его ждет психушка. Но даже если ему поверят, чем смогут помочь?

От волнения профессор не стал вслушиваться в слова, доносившиеся из соседней комнаты. Пес с ней, с этой пустяковой болтовней. Как ему быть?!

Необходимо встретиться с уважаемыми здесь людьми и поведать свою историю. Они должны поверить! Просто обязаны. И тогда… он станет сенсацией! А если еще и просветит насчет будущего… Просветит, кого надо!

«Мне цены не будет!»

Сделав такой выдающийся логический вывод, Морозов решил выйти. Коридор – узкий, неприглядный. А вот и соседняя дверь, именно за ней собрались какие-то люди.

Борис Петрович пригладил подобие волос, поправил галстук и решительно постучал. Голоса сразу стихли, и, после некоторой паузы, перед ним  на пороге появилась худая, неряшливого вида женщина лет тридцати, она с изумлением смотрела на неожиданного визитера. Пока профессор раздумывал, на каком языке к ней обратиться, она спросила его на чистейшем русском:

- Как вы здесь очутились, сударь?

«Слава Богу, что я в России, - мысленно возликовал профессор, - насколько легче будет решать все проблемы».

- Видите ли… - важно начал Борис Петрович, – я, так сказать, известный ученый, путешествую, пересекаю временные пространства.

- Понятно, - сказал женщина. – Не соблаговолите ли войти?

- Спасибо.

Морозов вошел и сделал приветственный жест рукой (правда, получилось несколько театрально).

- Господа, у нас известный ученый, - подмигнула хозяйка.

- Разрешите представиться: Морозов Борис Петрович, доктор наук, профессор, действительный член пяти общественных академий, кандидат на вступление в РАН[76] .

Полненький, весь в кудряшках человечек за роялем тут же фальшиво сыграл вступление к романсу Глинки «Я здесь, Инезилья». Вальяжный мужчина кавказской наружности радостно завертел огромным носом:

- Проходи, дорогой ученый. Только тебя и не хватало. Меня зовут Тофик. Просто Тофик. Буду, значит, по торговой части.

- Да вы не подумайте чего, Борис Петрович, − вступила женщина, − тут собрались люди достойные. За роялем известный в городе  аптекарь – Либерман Михаил Исаакович. А это наш студент Петенька, тоже будущее светило науки.

Петенька с глубоко посаженными злобными глазками приподнялся и мрачно кивнул профессору. Если быть откровенным, будущее светило напоминало человека, недавно покинувшего места заключения: наголо бритый, со шрамом на щеке. Хозяйка представила и других гостей, потом, наконец, назвала себя:

- Авдотья Парамонова. Из мещан.

- Очень хорошо, други мои, очень хорошо, - важно произнес Борис Петрович. − Приятно, когда к тебе проявляют такое внимание и уважение.

- Может, водочки? – засуетилась Авдотья.

- Конечно, водки ему! – загрохотал Тофик.

- Я больше по пиву, - слабо возражал Борис Петрович.

- Нет, дорогой, водки! Лучшей водки, какая только есть в России. И закуска у нас отменная.

Профессор посмотрел на стол и зажмурился от удовольствия: здесь и ветчинка, и телятинка, и балычок, и помидорчики, и соленые грибки. От такого грех отказаться.

- Раз хозяева настаивают…

- Настаиваем, рюмочку!

Рюмочка больше напоминала солидный стакан. И этот стакан наполнили до краев. Все стали скандировать: «Пей до дна!» Ничего не поделаешь, пришлось выпить. И после этого как-то сразу стало лучше!

- Прекрасно, прекрасно, - повторял Морозов, поглощая то балычок, то грибки. – Вот такой и должна быть встреча представителей разных временных миров.

- А вы, значит, из другого мира-с? – полюбопытствовал Либерман.

- Вообще-то из этого, но в то же время из другого. Я – из будущего.

- Да мы уже поняли, что вы человек будущего, - усмехнулся Тофик.

Глядя на заставленный закусками стол, профессор вздохнул:

- Прошлое мне нравится больше.

- Оно и понятно. А вы выпейте еще.

- Многовато будет. Я ведь уже…

- Ничуть. Вы приняли штрафную. Она не считается. А теперь – за знакомство!

И опять послышалось: «Пей до дна!» Обласканный вниманием Борис Петрович осушил и вторую «рюмочку». Голова закружилась, все стало расплываться, в том числе и эти милые люди.

- Так как вы попали сюда? – поинтересовалась Авдотья.

Борис Петрович начал свое повествование с того, как они с Лерой и Грибовым оказались на улице Холодных Ключей и в оставленном хозяевами особняке нашли кротовую нору. Естественно, он немного поменял местами события, ситуации и характеры героев. Получалось, что он – профессор Морозов - был главным вдохновителем проникновения в неведомые миры. Писатель Грибов – просто трус, а Лера Витальева – верная ученица, во всем доверяющая своему руководителю. Слово профессора для нее как некий абсолют. Да, еще она тайно была влюблена в него… «Но я – ни-ни! Никаких служебных романов!»

- Из ваших знакомых лично мне  более всего понравилась Лера, - пробасила сидевшая в углу женщина с папиросой.

К сожалению, имени ее Борис Петрович не запомнил. Ну и пес с ним, с именем!

- Лера – красавица! – вздохнул он.

- Отправиться одной с мужчинами в опасное путешествие… Она суфражистка?[77]

- Суфражистка? – до изрядно захмелевшего профессора не сразу дошел смысл вопроса. – О, нет! Она скорее искательница. Знаете, пребывает в  вечном поиске удачной партии. Чуть не влюбилась в какого-то принца Розана, который, похоже, жил в девятнадцатом веке…

- А вы и во Франции побывали? – покачал головой Тофик.

− Нет, дело в том, что я еще не изучил, каким образом через кротовую нору можно попасть в то или иное время. Пока все происходит спонтанно.

- Одна неувязочка-с, господин профессор, - вкрадчиво заметил Либерман, - вы только что изволили сказать, будто Лера увлечена вами. А есть, оказывается, и принц Розан?

- Не только он. И Грибов подбивал к ней клинья.

- И она принимала ухаживания Грибова? – широкое лицо Либермана почему-то расплылось в улыбке. – Любвеобильная девушка.

- На Кавказ бы ее! – хохотнул Тофик. – Там бы ее быстро научили законам нравственности.

- Перестань, – лениво пробасила дама с папиросой. – Ты – феодал, все твои родственники – феодалы. Вообще, какого рожна ты связался с нами?..

- Я?.. Феодал?! – Тофик вскочил и схватился за кинжал. – Не будь ты женщиной…

- Вот! Все вы так! Давно пора понять: нет ни женщин, ни мужчин. Есть человек! Освобожденный от подневольного труда индивид! Я бы даже в записях о рождении ребенка запретила писать устаревшие понятия «мать», «отец». Пусть будет: «родитель один» и «родитель два».

- И кто же станет «родителем один»? – ехидно спросил Тофик.

- Конечно, мать. Она рожает.

- А почему отец не может рожать? Равноправие, так равноправие! Пусть ученые что-нибудь изобретут, чтобы и мы могли поучаствовать в этом… деле.

- В будущем никто не станет рожать, - мечтательно заявил белокурый парнишка в форме гимназиста. – Детей начнут выводить в специальных инкубаторах. Так, профессор?

- Ну, нет, до этого дело пока еще не дошло, но очень возможно.

- Мужчины – изверги, – задумчиво произнесла дама с папиросой. – Этот «профессор» даже сочинить правильно не может. Вроде бы Лера у него – женщина будущего, но как дошел до главного − никакого суфражизма!

- Пардон, мадам. Я ничего не сочинил.

- Не станем ссориться из-за пустяков-с, − в умиленье прорыдал Либерман. – Попросим хозяйку принести самовар, а гостю еще водочки.

- Ни в коем случае… Я уже того…

- Раз хорошо пошла! – взмахнул руками Тофик.

- А вы?

- И мы за компанию. Но сперва – гостю.

- Вы когда-нибудь слышали-с такую фамилию Маркс, - неожиданно переменил тему Либерман, – Карл Маркс?

- Слышал ли я о Марксе?! – возмутился Борис Петрович. – Да нас мучили им все пять лет учебы в университете.

- Как? – оживились сразу несколько человек. – Есть университет, где изучают Маркса?

- О, скажите, где? – воздел руки белокурый гимназист. – В Швейцарии? В Англии? В Германии? Поеду хоть на край земли.

- Да в какой Германии! – воскликнул профессор. – Не так давно в России без Маркса – никуда. Даже мы, технари, имели в качестве научной методологии учение этого прохвоста.

- Почему это он прохвост? – с ледяной интонацией в голосе спросил студент Петя.

- Как почему? Вы что, ничего не знаете о нем? Он, этот хитрюга, из семьи каких-то там нищих раввинов…

- Боже мой, он  антисемит! – схватился за сердце Либерман. – Следовало сразу догадаться. Слишком уж у него все русское: «Борис», «Петрович», «Морозов».

- Может, вы и кавказцев не любите?! – как ужаленный вскочил Тофик.

- Да, что вы, друзья, - жалобно произнес профессор. – Я всегда был толерантен сверх меры. То есть любил всех без разбору. Лишь бы человек был хороший. А про раввина… я ведь только констатировал факт.

- Давайте дальше про Маркса! – вмешался Петя.

- Так вот, други мои, он - человек из ниоткуда, решил сделать головокружительную карьеру. Женился на женщине королевских кровей[78]. Родные Женни не приняли их брак, и Марксу бы устроиться на работу. Однако работать он, подобно ортодоксальному еврею, категорически не желал, а жил за счет своего приятеля, фабриканта Энгельса, с которым, по слухам, у него были еще и интимные отношения.

- Но а его «Капитал»? – с придыханием промолвила Авдотья. – А классовая борьба?!

- Или вы… отрицаете ее? – гимназист посмотрел на профессора с нескрываемым ужасом.

Борису Петровичу остановиться бы, да он уже вошел в привычную роль преподавателя. Он видел себя стоящим за кафедрой, а перед собой – дурашливых студентов.

- Классовая борьба, други мои? Сейчас объясню. Представьте, что  в ваш дом врывается группа отчаянных головорезов. Обирают вас до нитки, а после объясняют: нет, это не грабеж, а экспроприация. Потом к этим  самым головорезам вламываются другие головорезы. И так до бесконечности.

Борис Петрович хлопнул третью рюмашку. На его месте другой бы человек заметил перекрестные взгляды хозяев  и сразу бы догадался, что они думают о «дорогом госте»: «Вот он каков? Даже не маскируется, не скрывает своего нутра». Однако профессор был слишком пьян, чтобы обращать внимание на подобные мелочи.

- А почему вы говорите о Марксе в прошедшем времени? – поинтересовалась Авдотья.

- Так он же умер.

- Как?!

- Обыкновенно. В 1883 году. А почему помню? Так в университете заставляли штудировать его биографию. По специальности можно было не знать, а марксову дребедень – умри, но выучи!..

В  комнату вошел еще какой-то мужчина огромного роста и бросил странную фразу:

- Никого поблизости.

- Не ошибаешься? – едва слышно произнесла Авдотья.

- Глаз наметан.

- Вот и славно, - обрадовался Тофик. – Какие у нашего дорогого профессора планы?

- Мне надо… к этим… к вашим самым главным.

- К самым главным? Может, в жандармерию?

- Давайте в жандармерию.

- Хорошо. К нашим дорогим жандармам.  – И вошедшему верзиле: – Остап, доставишь профессора в жандармерию.

- Обязательно.

- Петя, поедешь с ними. Передашь его прямо в руки главного жандарма.

Петя с ухмылкой поднялся и сказал:

- Поедем, просветитель. По пути расскажешь нам еще о Марксе и об Энгельсе.

- Рюмочку на дорогу, - засуетилась Авдотья.

Эту рюмку буквально влили в Бориса Петровича. Потом его, полностью отрешенного от действительности, Остап с Петей подхватили под руки, выволокли на улицу и погрузили в какую-то повозку. А дальше… стук колес, под который он безмятежно заснул.

 

* * *

Очнулся Морозов от  резкого запаха, и тут же кто-то плеснул ему в лицо холодной водой. Профессор дернулся, попробовал пошевелить руками, ногами, − не смог. Тело ныло от впившихся в него веревок. Открыв глаза, Борис Петрович увидел Тофика, Петю и детину… кажется, его звали Остап.

- Пришел в себя? – Тофик говорил, как и раньше, с улыбкой, но она была не ласковой.

- Где я?

- В светлом будущем, дорогой, которое так ненавидишь.

- Я вас… не понимаю.

- Чего ж тут непонятного? Ты проник в нашу организацию. С какой целью? Чего вынюхивал?

- В вашу организацию?.. – с трудом соображал профессор.

- Как ты попал в ту комнату?! – дрожа от ярости, воскликнул Петя

- Я объяснял.

- Другим плети лапти. Последний раз спрашиваю…

- А что потом? – спросил перепуганный Борис Петрович.

- Пытать начнем, дорогой, - вздохнул Тофик.

- Но позвольте! – взвизгнул профессор. – За что?

- За то, что неправду говоришь. А обманывать нехорошо. Эх, добрый человек, не жалеешь себя.

Петя тем временем взял недокуренную папиросу и слегка коснулся зажженным концом одной из связанных вместе рук пленника. Борис Петрович, для которого даже маленькая физическая боль являлась самой худшей пыткой на свете, завизжал, точно поросенок, и так взмолился о пощаде, что мучители растерялись.

- Рассказывай, и все прекратится, - посоветовал Тофик.

- Что угодно расскажу, только не трогайте!

- Начнем снова, - мрачно обронил Петя. – Кто ты? И почему позволяешь себе клеветать на Карла Маркса?

- Буду, кем скажете. А Маркса я очень даже люблю. Люблю не меньше Женни и Энгельса.

- Тебя послала охранка?

- Охранка? Да-да!  − он боялся противоречить любому их слову.

- Он издевается, - сквозь зубы процедил до сих пор молчавший верзила Остап.

- Да нет же, нет. Меня именно послала охранка.

- Что там о нас известно? – спросил Тофик.

- Что вы – хорошие ребята.

- Тогда зачем мы ей?

- Потому что иногда вы ведете себя плохо.

- И чем же мы так плохи?

Обезумевший от страха Борис Петрович ляпнул первое, что пришло в голову:

- Девочек обижаете… Нет, не то… Не девочек, а этих… как его… Кого-то вы обижаете…

- Может, власть? – усмехнулся Тофик.

- А вот это зря, - профессор уже не знал, как выкручиваться. – С властью надо дружить.

- Даже так?

- Не то, что бы во всем потакать ей… а надо держать ее в узде.

- В узде, значит?

- Чтобы не расслаблялась. Да пес с ней, с властью.

- Вот это правильно, дорогой. Но следует на деле доказать свои убеждения.

- Какие убеждения?

- Как какие? Что и в узде власть надо держать, и что пес с ней. Ведь это действительно твои убеждения?

- Конечно! – Борис Петрович понял, что появился шанс отвязаться от похитителей.

- А Маркса-то ругал! – напомнил мрачный Петя.

- Я  уже исправился, - пискнул профессор.

- Ладно, - миролюбиво произнес Тофик, - кто старое помянет, тому глаз вон. Докажи, что исправился, выполни нашу просьбу…

При последних словах Тофика Петя вновь приблизил кончик зажженной папиросы к Борису Петровичу. От страха профессору показалось, что штаны у него стали мокрыми.

- Выполнишь? – вновь улыбнулся веселый кавказец.

- Ага… ага…

- Вот и хорошо. Только, дорогой, не подведи. Иначе наши люди тебя везде найдут. Если потребуется и в кротовую нору залезут. Залезем, Петя? Остап?

Они кивнули, что было ужаснее любых слов.

- Твоя задача передать от нас подарок одному важному человеку.

- И… только?

- И только, − подтвердил Тофик. – Будет ему сюрприз.

Профессор немного успокоился: поработать курьером дело нехитрое. Но одна вещь смущала, и настолько, что он дерзнул спросить:

- А почему вы сами не?..

- Не любит он нас, дорогой, - развел руками Тофик. – Мы его покритиковали, он обиделся. Теперь вот думаем помириться. Когда подарок будешь передавать, скажешь: «От твоих друзей из «Народной свободы»!» Он обрадуется, снова дружить с нами станет.

- Кто он?

- Городовой.

- Городовой?

- Не просто городовой, а старший городовой.

- Он меня примет?

- Обязательно. Хороший человек, отец восьмерых детей.

Борис Петрович решил про себя, что это может быть подарком судьбы, городовой, наверняка, выслушает его историю и поможет. Главное поговорить, убедить начальство, как это не раз приходилось делать у себя в институте.

Но  что за «подарок» ему хочет передать «Народная свобода»? Вдруг он окажется не слишком приятным для городового? И хотя мысли профессора путались сначала от водки, затем от страха, он постепенно прояснял для себя ситуацию.

Беседа Морозова с похитителями была прервана стуком в дверь. Тофик грозно приложил палец к губам, Петя вышел. Вернулся через несколько минут.

- Друзья, - сказал он с подавленным видом, - только что принесли печальную весть: в Лондоне действительно скончался Карл Маркс. Вечная память великому человеку! Когда-нибудь мы переименуем в его честь улицы, города и даже страны. Россия станет Марксией.

Петя готов был разрыдаться, Остап и Тофик обнимали товарища и, как могли, успокаивали. Неразговорчивого Остапа наконец-то прорвало:

- Давайте в честь вождя нашу, кровную?

- Только тихо, - напомнил предусмотрительный Тофик. – Уши врагов везде.

Они вытянулись по стойке смирно и запели «Марсельезу»[79]. Когда закончили, лицо Пети исказилось от злости, вот-вот и накинется на связанного узника:

- А он, сволочь, против  Маркса! Да я его!..

Борис Петрович в ужасе закрыл глаза. По счастью, его не били, не пинали ногами. Петю едва удерживали Остап и Тофик. Последний втолковывал:

- Он нам пригодится. И в самое ближайшее время.

Петя сдался. После этого все трое покинули комнату, предварительно засунув в рот профессора кляп.  Ему оставалось ждать, только вот лучшего или худшего?

Борис Петрович сделал попытку высвободиться, но веревки лишь сильнее впились в тело. Связали его профессионально!

Теперь  профессор окончательно понял, что происходит. Через кротовую нору он перенесся в восьмидесятые годы девятнадцатого века и оказался в плену  террористической организации, а подарок… Понятно, какой «подарок» они готовят городовому. «И ведь станут следить за мной! Они предупредили. И, конечно, проверят, как я выполню задание. И нет от них спасения. Империю разрушили. Что для них «какой-то человечишка»?

Но с какой стати они решили доверить такое дело мне - тому, кого считают агентом охранки? Большей нелепицы не придумаешь».

И тут он понял: не так это все и нелепо. Он оказался в их доме во время тайной сходки. Значит, он их вычислил. Он – кот, они – мышки: так они считают.

Потом ситуация меняется. Котом становится «Народная свобода». Тот, кто по их мнению является агентом полиции, ведет себя непрофессионально, да и храбростью не отличается. Зачем рисковать своим товарищем, когда лучше направить в качестве смертника раскрывшего организацию шпика.

«Во попал!»

Профессор клял свое любопытство и уступчивость. А в том, что случилось винил Грибова. «Он был инициатором этого дурацкого похода в дом Бумбекова!» Вдруг Борису Петровичу показалось, будто Грибов рядом и хитро подмигивает ему: «Я отомщен, старина!» Профессор со злостью плюнул в него. Естественно, попал в пустоту…

Прошло совсем немного времени, и члены организации появились вновь. Пленника развязали. Тофик сказал:

- Готовься, тебя ждут великие дела.

- Когда они меня ждут?!

- Прямо сейчас, дорогой, прямо сейчас!

- …Пойдешь в сторону набережной, - начал инструктаж Тофик.

- А где это?

- Опять вздумал нас дурить? – разъярился Петя.

- Подожди, - остановил его Тофик. – Давай ему разъясним путь, которым он должен идти. Сразу от этого дома начинается переулок, он выведет тебя на Рождественскую улицу. Там повернешь направо. Не перепутаешь?..

- Направо, - механически повторил Морозов.

- Правильно. Один квартал вперед и следующим переулком выйдешь к реке. Вскоре там появится старший городовой. А теперь пора! Его прогулка длится не более двадцати минут.

- Если заблужусь? – робко произнес Борис Петрович.

- Я уже говорил: мы все время будем рядом, значит, и дорогу подскажем. Но, сам понимаешь, лучше никуда не сворачивать.

- Я могу не узнать, как бишь его?

- Старшего городового. Не волнуйся, не ошибешься. В случае чего, получишь наводку. Ведь мы рядом.

В дверь снова постучали, Остап открыл, в комнату вошел аптекарь Либерман и многозначительно посмотрел на Тофика с Петей.

- Теперь, - потер волосатые руки Тофик, - мы вручим тебе наш подарок для городового.

Либерман поставил на стол большую, украшенную ленточками, коробку.

- Что здесь? – с подозрением поинтересовался Борис Петрович.

- Не изволите-с беспокоиться, - захихикал довольный аптекарь. – Обычный торт-с.

- Его я должен передать?..

- Именно-с.

- …И сказать, что от организации «Народное мщение»?

- Дорогой, у нас не «Народное мщение», а «Народная свобода», - недовольно поморщился Тофик. – Знаешь, я передумал, о нас не стоит упоминать. Сердит он очень. Скажи, подарок от Калашникова.

- От знаменитого разработчика оружия? – невольно вырвалось у профессора.

- Какой разработчик?.. Это – лучший кондитер в городе. Запомни дословно: «Савелий Игнатьевич просил передать от всего сердца». И сразу уходи. Уходи, как бы тебя не уговаривали задержаться.

Торт всунули в руки Морозова. Тофик расхохотался:

- Не трясись. Подарок не опасен. Только открывать не стоит.

- Почему?!

- А зачем-с открывать то, что предназначено не вам? – хитро сощурил глазки Либерман.

- Теперь, - Тофик щелкнул крышкой серебряных часов. – Пора, дорогой. Но сперва прими на дорогу.

Он достал из темного шкафа бутылку, налил стакан водки, протянул профессору.

- Я не… Я не… - слабо отнекивался Морозов, прекрасно понимая, чем в такую минуту грозит ему пьяный угар.

- Пей! Станешь смелее. Лучше поймешь, что все в жизни ерунда, кроме собственной главной цели.

Пришлось выпить. После этого Бориса Петровича вывели на улицу.

- Уверен, что он все сделает, как надо? – тихо спросил Петя у Тофика.

- Разве можно быть в чем-то уверенным?

- А если перед нами ломающий комедию агент? Тогда это очень опытный агент.

- Не думаю, - задумчиво промолвил Тофик. – Возможно, в дом Авдотьи он, и правда, попал случайно.

- Каким образом? По воздуху прилетел? Или ты думаешь, он не врал? И впрямь явился из будущего?..

- Может быть.

- Тогда его надо вернуть!

- Зачем?

- Это же находка! Мы могли бы столько всего узнать.

- А надо ли?

- Но ведь это же наше будущее!

- Окажется ли оно таким уж счастливым?

- Сомневаешься?

- Мы с тобой его приближаем. А мы не идеальны.

- Интересный поворот. Тогда зачем мы рискуем?

- Затем, что обратно повернуть уже не сможем. Есть мечта, и отказаться от нее для каждого из нас равносильно самоубийству. Но, довольно, дорогой. Не упускаем его из виду. Главное, чтобы он куда-нибудь не свернул…

 

На какое-то время водка придала Морозову храбрости. Первый переулок он миновал относительно спокойно: перед ним открылась широкая улица.

И тут его затрясло. Борис Петрович не мог вспомнить ни названия улицы, ни того переулка, где следовало поворачивать. Он завертел головой… «Куда?! Куда?». Проклятый торт жег руки. Что если бомба (а то, что там бомба, он не сомневался!) взорвется прямо сейчас? Правда, Либерман был предельно циничен: мол, главное сам не открывай. Но…

Страхи чередовались, им не было конца. «Оставить бы этот «подарок» где-нибудь в кустах и убежать!»

Профессор огляделся: невысокие дома показались страшной гвардией, преграждающей путь к отступлению. Его «пасут», не отпускают ни на мгновение.

Кто следит?!

Вон куда-то спешит статный мужчина, похожий на чиновника. Вон проплывает светловолосая красавица, она вообще не обращает ни на что внимания («Не обращает?»), вон что-то бурно обсуждают двое немолодых людей…

Профессора точно парализовало. Он не дойдет до места, сил не хватит!

И тут какая-то рожа высунулась из-за угла соседнего дома, показав пальцем, куда следует держать путь. Они здесь!.. И веселый кавказец, готовый прирезать тебя при первой же возможности, и студент Петя с лицом и повадками киллера, и милейший аптекарь Либерман с хитрющим прищуром, и белокурый гимназистик, мечтающий о слиянии обоих полов в единое целое.

Морозов решил, что у него единственная возможность выжить: передать торт городовому, которого он никогда не видел («Пес ним!»), и бежать! Бежать, несмотря на возраст и отдышку!

Затем отыскать кротовую нору и вернуться в свою маленькую лабораторию.

С трудом передвигая ноги, профессор все-таки проплелся по кварталу и увидел узкий переулок. Он уже слышал, как невдалеке плещется вода. Пройдя немного вперед, действительно увидел реку. И опять какая-то темная личность навела указующий перст:

«Тебе туда».

Борис Петрович сразу заметил осанистого человека в светлой льняной, подпоясанной затяжным ремнем гимнастерке, и двинулся к нему. Он должен что-то сказать… «Торт… От кого этот торт? От Савелия Игнатьевича или Игнатия Савельевича?.. Пес с ним, с именем! Отдам торт, мол, лично от меня, и исчезну!»

Он не помнил, как приблизился к реке. Городовой, спокойно шел ему навстречу. На вид мужчине было сорок с небольшим; русское, с правильными чертами лицо и красивая, окладистая борода; он что-то тихонько напевал, а потом прерывался, отвечая вежливым кивком на приветствия проходивших мимо горожан.

Точно заколдованный сатанинской силой, Морозов приблизился, думал было протянуть торт, но остановился. Городовой с удивлением взглянул на него:

- У вас что-то стряслось, сударь?

- Я… Видите ли…

Вроде бы, что ему этот человек из далекого прошлого? Ведь в реальное время жизни Бориса Петровича и кости того уже давно сгнили. Но почему в чужом времени он – мирный ученый −  должен стать убийцей?

А как же Грибов?!

«Я не убивал его! Просто вытолкнул в другой мир, где, возможно, он будет более счастлив. Ладно, пусть я совершил одно преступление, неужели совершу другое? Неужели восьмерых детей оставлю сиротами?.. Я не чудовище!  Да, но как же моя собственная жизнь?…»

И тут будто молния поразила его: Тофик со своей группой не оставит свидетеля в живых. Как не крути – итог будет один.

- Кто вы? – настойчиво  спрашивал старший городовой.

- Профессор Морозов Борис Петрович.

- Что вам угодно, уважаемый господин профессор?

- Торт…

- Торт? Мне? От кого? А, догадался! Калашников Савелий Игнатьевич грозился угостить мою семью новым творением. Спасибо ему, большое спасибо. А вы, выходит, его знакомый?

- Нет… торт  от «Народной свободы», - еле выдавил из себя Морозов.

ИНФИНИТУМ.JPG

Лицо городового мгновенно потемнело, он напрягся:

- Аккуратно положите его.

- Они следят за мной…

- Не бойтесь. Кладите торт и уходите.

Но случилось то, чего не ожидал даже прошедший серьезную военную подготовку городовой. Прогуливающийся неподалеку франт вдруг выхватил револьвер и выстрелил в Морозова. Профессор еще успел заметить, как последовал ответный выстрел со стороны городового…

Убил ли тот «франта» или нет?.. Все окружающее Бориса Петровича исчезло, осталась лишь бесконечная боль, которую сменили холод и тишина… 

 

ГЛАВА XIII. Из романа Гарри Грибова «История в свободном мышлении» 

Нина продолжала свое блуждание по гостиным. И все чаще сталкивалась с Брюсовым: иногда случайно, иногда узнав, что там будет он. Его гортанный голос, его магические стихи уносили ее куда-то… Она с удивлением ловила миг возвращения, когда вдруг: вновь гостиная, люди…  В старинной tabatière[80], Нина стала носить кокаин, называя ее кокотьерка.

А он читал:

«Воплощение мечтаний,
Жизни с грезою игра,
Этот мир очарований,
Этот мир из серебра!»

И она грезила серебряным миром. Она искала пути в него, обращаясь к магии. Магия завлекала, многое обещая, и запутывала, запутывала… Нина начала слышать демонов, маленьких таких…

 

17 января 1904 года они встретились в МХТ на премьере «Вишневого сада».  В фойе их,  то ли случайно подвели друг к другу общие знакомые, то ли Нина, чувствуя чей-то мощный зов, пошла на него, не зная, кого увидит, – перед ней стоял Брюсов. Сюртук, застегнутый наглухо. Широкие скулы, элегантно подстриженная борода и темная глубина глаз. В лице было напряжение, но едва она подошла, он просветлел. Завязался разговор. Они позабыли о втором действии. Вошли было в зал, но чувствовали и видели только друг друга. При разъезде он  помог надеть ей шубку и незаметно для окружающих сжал сильными властными руками ее плечи. Восторг от ощущения мужчины пронизал ее.

 

День был как день: снег искрился на солнце, но неожиданно, − страстный огненный закат, − и звезды усыпали небо. Нина прижалась лицом к стеклу… думала о Брюсове… И вдруг, опрокидывая попадавшиеся на пути пуфы, подставки со статуэтками, помчалась в прихожую, накинула меховое пальто и бросилась на улицу. Оглянулась в поисках извозчика; в досаде побежала по переулку, споткнулась, упала на снег и улыбнулась, увидев, как тот сверкал под ничтожным светом фонаря. «Ах, как мало надо всем нам на этой земле: немного света… − подумала − и продолжила: − а меня, подобно летучей мыши, во мрак тянет…»

Поднялась. И ясно услышала колокольчик. Вскочила в сани, назвала адрес. Домчалась.

Решительно направилась к двери, не думая о том, что скажет. Позвонила.

− Вы к барыне? – спросила горничная.

− К барину! – бросила Нина и влетела в прихожую. Скинула пальто и вверх, вверх по лестнице… точно зная, куда ей надо идти.

Открыла дубовую дверь, – а там барыня: взглянула на нее кротко и сказала:

− Кабинет Валерия Яковлевича на первом этаже.

Вниз, вниз по коридору, темному, длинному. Поднесла сжатый кулачок к двери, но не стукнула, услышав властный голос: «Входите».

Вошла и с порога:

− Я хочу упасть в вашу тьму, бесповоротно… и навсегда.

Она понимала, что пришла на его призыв, который он, точно своего слугу, послал по заснеженным улицам Москвы. Брюсов произнес:

− Но прежде всего вы пришли ко мне, чтобы я помог вам вернуть Бориса, не так ли?

Она растерялась: он догадался о том, о чем ей стало ясно только сейчас.

− Н-не знаю… Наверное…

− Зачем он вам? Но если вы желаете… − Брюсов вынул из шкапа толстый фолиант, положил на стол и стал бережно переворачивать страницы. Нина глянула: сплошная латынь.

− Это очень старая книга, а то, что в ней напечатано, восходит к началу XIV-го века.

− И вы в этом всем разбираетесь?

− Мне подвластно многое! – улыбнулся он с пугающей значительностью. – И интересуюсь я многим: не только поэзией, но и наукой, вплоть до четвертого измерения. Что такое, по-вашему, душа?

− Суть. Божественное начало…

− А как вы ее представляете?

В ее расширившихся от интереса глазах отразился вопрос, но она нашлась:

− Она эфемерна…

− Нет, она материальна. Иначе фраза любовника: я отдаю тебе свою душу,− всего лишь красивая ложь. Может, и правда, ложь?

− Нет-нет!

− Как же можно, если она эфемерна?

− Она переходит флюидами… такими… сверкающими, как снежная россыпь на солнце…

− Душа − материальный субстрат в особом состоянии. И передавать ее опасно кому бы то ни было.  Знаете, сколько похищенных и заблудших душ бродит по свету?

− Нет…

− Вот, к примеру, вы сейчас захотите передать мне  свою душу. Пусть, как вы это представляете, сверкающими флюидами. Но едва ваша душа начнет переходить ко мне − ее могут похитить.

− Кто? – Нина привстала с кресла и оглянулась. – Мы же здесь одни.

− Это только кажется, то есть мы так воспринимаем окружающую нас обстановку: мы не видим всего, что вокруг нас. Прислужники магов – фамулусы[81]  всегда настороже. Поэтому очень опасно передавать душу. Если фамулус проворен, он ее похитит, а если проворнее окажется душа, она бросится в испуге от него и заблудится в лабиринтах измерений. И вам тогда придется отправиться на ее поиски.

− А?..

− Предвижу ваш вопрос. Можно ли выманить душу? Это подвластно только великим магам. Признайтесь, − он взял ее тонкую руку в свою большую и прохладную, − просто мне хочется услышать это от вас, чтобы убедиться в вашей искренности, зачем вам душа Бориса?

− Осколки любви… это так больно, − ответила она.

Брюсов продолжал выжидательно смотреть на нее. Она углубилась в себя и нашла:

− Отомстить! Я не нахожу себе места… я…

− Да, нам, запертым в трех координатах – душно… тошно.

Высь, ширь, глубь. Лишь три координаты.

Мимо них, где путь? Засов закрыт.

Зябко передернув плечами, она оглядела погрузившийся в глубокий мрак кабинет: лишь лунный луч и в отчаянии догоравшее пламя свечей освещали половину скуластого, властного лица.

− А что же есть еще? И как это выглядит?

Он рассмеялся неожиданно громко, даже зловеще.

− Многогранно выглядит. Не всякому дано понять. Но это есть.

…живут, живут в N измереньях

Вихри воль, циклоны мыслей, те, − он прищурился, презрительно дернул верхней губой:

Кем смешны мы с нашим детским зреньем,

С нашим шагом по одной черте!

Над кем он надменно посмеивался: над человеком или теми, кому смешон человек?

Нина была потрясена. Она знала, что он велик, но чтобы настолько!

− Ваши духовные глубины бездонны, − пересохшими от волнения губами прошептала она.

Он взглянул на нее остро, пронзая насквозь.

− В вас есть что-то от духа прежних веков: углубленность в себя и стремление перейти черту. Вы, − в тонкой улыбке сверкнули его белые зубы, − ведьмовский напиток. Я даже видел вас прежде. Нет-нет, не здесь, а там…

Нина съежилась: ей было жутко и сладко.

− В спиритических сеансах испытал я ощущение транса и ясновидения. А я, признаться, человек до такой степени «рассудочный», что эти немногие мгновения, вырывающие меня из жизни, мне дороги очень. И однажды я видел вас. Вы шли по галерее, опоясывающей  замок, на вашем лбу сверкал рубин, наполненный светом уходящего солнца, перекрещенными руками вы приподнимали платье, а длинный шлейф полз за вами, как преданный… Гад… − он уловил недоумение в ее взгляде, − из Апокалипсиса. Ах, бедный Гад… − он опять пояснил:  − Возник у нас как-то спор с Борисом. Он был со Христом против Гада, и Гад победится, так сказано в Апокалипсисе. А я ему сказал, что против слабейшего выступать – не по-рыцарски; Я буду с Гадом, − Брюсов расхохотался, видя изумление Нины. – Да, вот еще: как-то Борис вспомнил о вас и обо мне и удивился, отчего мысленно он соединил нас. И это его очень задело… Очень!

− Он и сейчас думает о нас? – с застывшими зрачками спросила Нина.

Брюсов утвердительно кивнул. Она едва не лишилась сознания от мысли, что Борис здесь, не важно, в какой форме − флюидной, ментальной…

Пламя свечей, вытянувшись, погасло. Тишина, мрак и только два легких дыхания… Неожиданно послышался стук.

− Так стучат демоны, − заметил он.

Она вскрикнула и поджала ноги.

Дверь в кабинет чуть приоткрылась, Нина закрыла лицо руками, боясь увидеть чуть ли не Хромого Беса, перенесшего к ним из Санкт-Петербурга Бориса.

− Барин, Жанна Матвеевна послала узнать насчет чая: в гостиную подавать?.. − спросила горничная.

Брюсов хотел пригласить Нину, но она порывисто вскочила и, бросив:

− Прощайте, − помчалась, словно несомая неведомой силой, в прихожую; схватила пальто, вылетела на улицу, замерла на миг и − полетела в ночь, не разбирая пути, потому что не видела его, не узнавала города, не знала, где она…

А Валерий Яковлевич, лукаво посмеиваясь и явственно ощущая смесь восторга и ужаса, изошедших от Нины, сидел в кресле и наслаждался этими бурлящими флюидами, пока они не иссякли. А потом, одернув сюртук, прошел в гостиную, поцеловал в волосы супругу, Жанну Матвеевну, и откушал с огромным удовольствием чаю и пирога с тертой морковью. И не было в нем ничего от мага и рокового соблазнителя. Мещанин в своем воображаемом поэтическом дворянстве, да и только. Лишь пламенный взор ни на минуту не покидал внутренней дозорной башни, с которой он видел все: даже другие измерения.

 

* * *

Вечерний визит мадам Петровской к мэтру Брюсову оказался подобен взрыву петарды: острые искры слухов разнеслись повсюду. На Нину специально ходили смотреть. «Не блестящая красавица, − говорили одни.  − Зато вакханка в душе, − утверждали другие, ссылаясь на ее былую связь с Бальмонтом. − Должно быть, это невероятно захватывающе − после лучезарного, светлого Бориса − вдруг с головой в сатанинский омут Брюсова. Везет же…», − вздыхали дамы, оглядывая Нину.

Слухи долетели до Петербурга и расстроили Белого. Он почувствовал − вот уж не ожидал − ревность.

Нина растерялась: она была убеждена, что любит до последней капли своей сумасшедшей крови Бориса. И к Брюсову она примчалась с тайной надеждой раззадорить сбежавшего любовника, ибо только к Брюсову, как к единственному достойному сопернику, мог возревновать Белый. И только Брюсов мог вернуть ей Лучезарного.

Пребывая в недоумении от того, что в душе ее творилось что-то ей непонятное, вернее то, чего она не хотела понимать, она продолжала любить Бориса. Хотя сама фраза «продолжала любить» ясно говорила, что все уже закончилось.

А Валерий Яковлевич ждал, когда же Нина, истомленная его внешней холодностью, в буквальном смысле упадет перед ним: возьми – твоя; перешагнешь – погибла.

Однажды они вновь оказались вдвоем на каком-то вечере,  скрывшись в проеме окна,  он сказал, что знает, о чем она думает: о любви. Нина с очаровательным вызовом приподняла подбородок и ответила: «Я думаю о любви… Всегда о любви». Разговор почти тотчас перешел на Бориса. Нина в восторженном исступлении говорила о его светлой гениальности, о его ангельской беспорочности.  Этим она вывела Брюсова из себя. Он обозлился и на нее, и на Бориса. В результате – дуэль… почти состоялась.

Правда, причиной дуэли стала не Нина, а Мережковский, о котором Брюсов непочтительно отозвался в приватной беседе с Борисом Николаевичем. Но не это было важно, а то, что между мэтром и учеником полыхнула ненависть. Белый послал Брюсову резкое письмо и получил от того официальный вызов на дуэль с указанием имен секундантов. Да времена были уже не те: вмешались друзья, дуэль отменилась.

Часто бывает так, что какие-то случайные  обстоятельства толкают человека к  осмыслению сути своего существования. Что-то страшное открылось Брюсову, что-то, чего он хотел избежать и притом красиво избежать. Быть убитым на поединке – что может быть романтичнее и достойнее? Стать третьим в славном сочетании Пушкин − Лермонтов… − Брюсов. «Мертвый – он еще более велик, чем живой».[82]

Поэт подходил к тридцатитрехлетию, времени, когда надо оглянуться назад, на то, что сделал, и задуматься:  а стоит ли продолжать бег жизни? Вероятно, Валерию Яковлевичу хотелось бы, как он писал: «просияв умереть», но между хотелось бы и хочу – большая разница. Хотелось бы – туманно,  хочу – приговор. Брюсов все-таки предпочел туманность.

В одно морозное утро, недели три спустя после вызова на дуэль, Белый столкнулся с Брюсовым близ Манежа. Из шубы мэтра торчал толстый сверток закатанных гранок.  Они взглянули друг на друга, − искуса пройти мимо не возникло. Остановились. Брюсов был настроен лирически. В душе он любил Бориса, ценил его талант. Призрак дуэли тем не менее все же стоял между ними, разговор коснулся стихотворения Валерия Яковлевича о смерти, одного из многих. И вдруг он сказал:

− Да, да: хорошо умереть в ранней молодости, Борис Николаевич. Не правда ли? Умерли бы вы теперь. Пока молоды. А то – напишите вы уйму книг; и – испишитесь к старости. Отчего бы не умереть вам теперь?

Брюсова увлекала мысль о самоубийстве. Сердце начинало биться неистово, словно действительно, − вот сейчас – и все. А потом он, как Бог, сам отводил от себя пулю, нож, бокал с ядом. Но ему ужасно хотелось прочувствовать до конца все тонкости страдания души, ее мучительный переход от «нет» к «да» и  тот решающий последний жест… И, вообще, что говорить, когда молодой в гробу – это так умилительно! Никто не скажет: исписался,  а не дописал. А старик?.. Что может быть тривиальнее? Всем надоел своим рифмоплетством, да и великие поэты никогда не доживают до глубокой старости – это неприлично.

Валерий Яковлевич  с нежностью относился к Белому, считал его едва ли не интереснейшим человеком России. «У меня душа успокаивается, когда я думаю, что он существует», − писал Брюсов одному своему знакомому. А потом вдруг душа его пожелала смерти Белого, ей так еще покойнее стало бы, вероятно. И предложил он Лучезарному уйти из жизни до срока.

− Да, Борис Николаевич, ведь искушает Демон самоубийства, а?

Он в вечер одинокий − вспомните, −
 Когда глухие сны томят,
 Как врач искусный в нашей комнате,
 Нам подает в стакане яд.
Белый опешил. Следовало бы сказать: и вам, Валерий Яковлевич, в самый раз, а ответил, отшучиваясь:

− Да не хочу я умирать; еще годика через два, когда будет мне двадцать шесть лет, − ну, тогда мы посмотрим.

Со странно-долгой улыбкой Брюсов проговорил:

− Ну,− поживите еще – так: два годика. До двадцати шести лет? Так? Не правда ли?..

Кем был Брюсов в тот момент? Демоном смерти или пророком? Борис Николаевич через два года действительно едва не умер. Кто спас  Белого от брюсовской ментальной стрелы, пущенной в тот день в него?.. И дожил-таки Борис Николаевич до того времени, когда сказали: «Исписался! С ума сдвинулся старик!» И дожил трудно. Может, прав был Валерий Яковлевич и потому от нежности своей желал смерти Лучезарному до всех его бед?.. А может, просто у него сложились стихи на смерть юноши, и видел он себя, читающим их, глядя на высокий лоб Белого, лежащего в гробу. Кто знает?

Борис мучился, метался: «Брюсов гипнотизирует меня!.. Мстит за невольное унижение. За то, что Нина не может забыть меня. Брюсов – враг!»

А сильный, целеустремленный, в мыслях повелевающий Миром  поэт-демиург полюбил странную, бредущую наугад Нину. Свершилось: она стала Музой! Брюсов начал писать роман[83] о запутанных, безысходных, мистических отношениях ее (она героиня), Бориса и своих. Он стал писать о том, что обычно скрывают. Но ведь для символиста и особенно для Брюсова – «творчество лишь отражение жизни». «Я творю не свои книги, а свою жизнь», − говорил он.

 

* * *

Ошалевшие от силы собственных чувств,  не ожидавшие, что возможен такой накал, такое желание, такая радующая и пугающая зависимость, Нина и Валерий умчались открывать для себя неизвестные прелести любви в Финляндию на озеро Сайма.

Однажды вечером они вышли постоять на узком дощатом причале. Все уже тонуло в синеве, но на небе были еще видны золотисто-розовые отблески. Ветер замер. Сосны дышали, наполняя смолистым ароматом воздух.  Брюсов прижал к себе Нину. Она прильнула с готовностью, отдавшись вся. В такое безвременье кажется, что миг вбирает вечность, или вечность переживается как дивный миг.

На причале в ведерке со льдом стояла замерзшая от ожидания бутылка «Irroy-brut»[84]. Валерий открыл ее, и шипящая, точно недовольная, что ее потревожили, золотистая влага наполнила высокие узкие бокалы.

− À nous[85], − прошептала Нина.

− À nous, − повторил он.

Ночь накрыла озеро, стало прохладно. Они, смеясь от счастья быть вдвоем, пошли в свое маленькое шале. Потребность друг в друге возрастала, ударяла шампанским в голову, колола иглами нетерпения.

Со спутанными его ласковыми пальцами волосами, подрагивая от сладостного изумления, Нина лежала, не в силах произнести ни слова. А он, худой, в свете луны сидел на краю − нет, не постели, − а ложа и говорил:

− Мне надо, чтобы моя любовь к тебе получила все, чего она хочет.

− Пусть берет всю меня! О!.. – она перевернулась на живот, подползла к нему и прижала лоб к его руке: − Я полюбила тебя с последней верой в последнее счастье, − проговорила и… уподобилась обыкновенной женщине. А ведь  даже Александр Блок не отказал ей в уме, заметив: «Очень мила. Довольно умная». И вдруг сразу о «последнем счастье»,  это  в двадцать или пусть даже в двадцать пять лет. Нина мистифицировала дату своего рождения.

В тот миг Валерий не придал ее словам значения, но запомнил их. А утром − свежий ветерок, кувшинки в заводи и валуны, млеющие на солнце.  Нина ликовала: она возьмет не миг жизни возлюбленного, а всю его жизнь  до капельки. Она это не только чувствовала, она это знала.  Борис был уничтожен… ничтожен! Она хохотала, закинув голову с пышными волосами на пробор посередине. На ее груди уже не было массивного креста, в руках вместо четок – надушенный платок.

В Москве Борис всколыхнулся, словно от шквала невидимых флюидов, враждебно закруживших вокруг него. «Ворожбой занялись любовники», − подумал он и оказался недалек от истины.

Брюсов увлекался магией,  оккультизмом, был осведомлен в алхимии, астрономии, теософии. Зачем? Чтобы знать то, что недоступно другим, но главное, чтобы найти формулу бессмертия.

«Я хочу жить, чтобы в истории всеобщей литературы обо мне было две строчки. И они будут», − говорил он. Однако хотел и делал все, чтобы их было больше.

Человек прагматичный, поэт с душой математика, ему недостаточно было верить, ему надо было удостовериться. А чтобы удостовериться и любоваться собственной посмертной славой,  нужно оставаться живым. Но для этого необходимо было перейти в другое измерение, где нет смерти или жизнь более долговечна. Брюсов искал заветную дверь в пространственный коридор. Он считал, что к оккультным знаниям вполне применим научный метод. Потому не без иронии поговаривали: «Брюсов, кажется, хочет навести порядок и на потусторонний мир».

Они сошлись с Ниной в любви друг к другу и к магии. Помимо прочих вещей Валерий Яковлевич взял с собой чемоданчик, от которого веяло тайной, как едва взглянув на него, заметила Нина.

Однажды, когда по озеру пошла рябь, а небо заволокли серые облака, и только дальнюю линию горизонта лихорадило, и была она в огне, Нина, ничего не говоря, расстелила на столе красную скатерть и положила перед собой карты таро.

− Что хочешь узнать, милая? − подошел он сзади и провел пальцем по ее шее.

− Как долго любить тебя буду, − ответила с игривым вызовом и вдруг оставила карты.

− Что так?

− Все это детские забавы. Мне не хватает знаний. Был момент, когда показалось, что вот еще чуть-чуть и откроется сокровенное, тайное… Ах, Валерий, ты, наверняка,  Посвященный. Тебе столько открыто. Возьми меня с собой.

− Куда?

− Да хоть на шабаш.

− Ты веришь в эти россказни?

− И да, и нет. Впрочем, не говорят же так о Белом или Соловьеве, только о тебе. И ведь не случайно ты взял с собой тот чемоданчик. О! – она молитвенно сложила руки. – Пожалуйста!

− Ну что ж, пойдем, – сказал он просто, словно приглашал в соседнюю комнату.

Сам закрыл ставни на окнах, задвинул шторы, зажег свечи, разделся до нага и наконец открыл чемоданчик. Вынул из него черный шелковый халат, расшитый непонятными надписями, надел на себя и сразу преобразился.  Его действия завораживали Нину.

− Раздевайся, − приказал он. Она поспешила исполнить.

− Становись сюда, − указал место почти посреди комнаты. – Держи, − протянул ей две плошки с какими-то порошками: в одной − пурпурный, в другой – серый, и поджег. Тонкие струйки ароматов поползли вверх. Нина прикрыла глаза. Грудь ее вздымалась спокойно, словно она засыпала…

− У-у… р! Не могу! – проурчал он. – Ты слишком меня возбуждаешь.

Ты, слаще смерти, ты, желанней яда,

Околдовала мой свободный дух!

Он схватил ее, она, боясь выронить горящие плошки, взвизгнула. Так, с плошками в руках, она опять изумилась ему; его властной способности наполнять ее от головы до пят несказанным, невероятным, неземным наслаждением.

Едва Нина пришла в себя, он забормотал какие-то плавные, непрерывные фразы, дал ей на кончик языка горьковато-пряный порошок, намазал ее тело душистыми  маслами, и она увидела себя на галерее, опоясывающей замок…

Очнулась, когда утро уже вошло в шале. Рядом лежал он. Она приподнялась на локте и стала смотреть на него. Его ресницы дрогнули, Валерий открыл глаза и улыбнулся:

− Никогда не переживал я таких страстей, таких мучительств, таких радостей.

Им казалось, что счастье быть вдвоем – безгранично. Но…

 

«Брюсов!.. Брюсов здесь с Ниной Петровской, − эта новость взбудоражила всех отдыхающих. − Ах, как интересно! Надобно просить, непременно, просить Валерия Яковлевича на вечер».

Неподалеку находилась дача гранд-дамы, одной из тех, кто держит в столице литературный салон. Брюсов для нее был «восторг и упоенье». Она послала к нему одного из своих приближенных, которых привечают для мелких поручений. Тот примчался, надушенный, напомаженный, волосы на строгий пробор. Кланялся учтиво, передал приглашение устно и записочку, пахнущую чем-то герленовским[86]. Валерий Яковлевич с волосами несколько всклокоченными, бородкой, выглядевшей в то утро задиристо острой, впрочем, в безукоризненно белой рубашке и просторном светлом сюртуке обещался быть, однако настолько неопределенно, что порученец, вернувшись к покровительнице, затруднился в ответе: «Будет… но уверенно сказать не могу». По изысканному телу гранд-дамы прошла зыбь волнения. Ей желалось, чтобы поэт был непременно. На следующий день, в полдень, она прислала нового порученца. Брюсов вежливо отказался, сославшись на то, что занят. «Помилуйте, вы же обещали!» − «Я? Я, милостивый государь, вообще не обещаю, а говорю определенно. Вот как вам: быть не могу».

Второй порученец вернулся «на щите», впал в не милость: не был допущен к ручке на файф-о-клок.  Тогда за сложную миссию взялся один немного знакомый с Брюсовым барин-интеллигент. Как бы случайно встретился с Валерием Яковлевичем, пившим сельтерскую с Ниной на террасе кафе. «Ах, ну как же! Буду всенепременно!» − воскликнул он в ответ на приглашение.

И вечером того же дня обмолвился, между прочим, в разговоре с одним общим знакомцем, что вряд ли ему удастся быть у гранд-дамы…

Оказавшись без свиты, которая, как известно, делает короля, Брюсов умело воспользовался тем, что оказалось под рукой: порученцами гранд-дамы, случайными знакомыми. Эффект удался. Вечер был наэлектризован беспокойным ожиданием главы символизма России. Одни уверяли, что будет, обещался-де. Другие – отозван… пишет… да вы сами понимаете… − улыбались неоднозначно, – не до вечеров.

Он появился неожиданно, как демон из театрального люка. И был

по демонически  загадочен. Дамы, девицы окружили его, молили: хоть строчку…

Нина вошла в гостиную незамеченной. Но потом кто-то шепнул: «Это она!» «Да, − мысленно ответила всем, − это я! Муза его, женщина его. Та, чьи ноги он целует, та, перед которой  стоит на коленях».

Интерес возгорелся в глазах гостей, но магнитом по-прежнему оставался Брюсов. Он читал свои стихи, и дамы, позабыв о приличиях, кто намеками, кто прямо, напрашивались на свидание с ним.

Во время ужина Нина сидела мрачная, отрешенная и, возвращаемая в реальность лишь вопросами, с которыми относились к ней, вдруг вспыхивала пунцово и оживлялась, чтобы вновь умолкнуть. Внутренне успокаивала себя скорым триумфом, когда возьмет его под руку и уведет в их шале. Но Валерий Яковлевич шепнул ей мимоходом: «Пора» и вышел из залы один.

Нина кусала губы,  задыхалась, но старалась не подавать виду. У него, напротив, было отличное настроение, он хотел нежности; она едва сдерживала фурией метавшуюся душу. Ей чудились взгляды, словно кто-то жадно всматривался в них из темноты. И Нина не отказала ему, а нарочито, с озорным бесстыдством отдавалась на зависть, назло этим взглядам. Она не сомневалась, в ту ночь они были не одни: зрители смотрели на их любовные безумства и хлопали ресницами.

Утром, проснувшись, Валерий почувствовал, что Нины нет рядом. Он лежал с закрытыми глазами, ожидая, что она подойдет разбудить его поцелуем. Но Нина не появлялась. Он вышел, накинув легкий шелковый халат, расшитый китайскими драконами. Она сидела на широком подоконнике, устремив взгляд в окно, и даже не шелохнулась, когда он вошел.

− Что случилось? – спросил Валерий Яковлевич, подавляя зевок.

Она по-прежнему оставалась подобна сидящему изваянию средневековой святой.

− Нина! – раздражение вспыхнуло мгновенно. Но он переборол себя. − «Зачем портить утро?»

Подошел к ней, поцеловал в макушку. Она оставалась недвижной.

− Милая, я не понимаю твоего настроения, да и не хочу понимать. Все прекрасно: мы вдвоем; зачем впускать к нам что-то? Избавься от серого демона тоски и пошли гулять.

Нина ответила пересохшим от долгого молчания голосом:

− Ступай, если тебе забавно, что на тебя будут глазеть безмозглые девицы и вешаться на шею дамочки, что тебя будет сопровождать гул: «Брю… Брю… соф…оф… офф…», − со злобой, неприятно исказившей ее лицо, выдувала она звуки. − Иди, если хочешь убедиться, на своем ли месте Сайма.

Он оскалился в обозленной улыбке, пробормотал: «Ненавистная! Любимая! Призрак! Дьявол! Божество!» и пошел одеваться. Вернувшись, чтобы позавтракать, увидел: дверь открыта, она ушла бродить одна. Усмехнулся, развел руки, расправил плечи;  выпил кофе, съел что-то и сел писать. Тихо… хорошо…

День клонился к вечеру. Нина не возвращалась. Нервозная, она хотела, чтобы он бросился ее искать, чтобы нагнал в лесу, преградил дорогу, обнял, а она бы вырывалась, гнала его, потом зарыдала, вынудила бы у него признание в любви и вечной верности и уступила бы ему: отдала бы всю нежность на мшистой земле.

Но он, логично рассудив, что в домашнем платье, простоволосая, без денег, она никуда не уйдет из лесу, − а вечером станет холодно, − вернется сама,  − славно поработал над новым романом о ней, о любимой, противоречивой Нине, назвав ее Ренатой от латинского renatus — «возрожденная».  Да, он возродил ее на страницах своего романа, обессмертил. Но только Рупрехту, под именем которого он вывел себя, Брюсов дал любовь яркую, лишенную холодка рассудка, в то время как сам наблюдал за собой, Ниной и Борисом со стороны. Он не помчался, подобно Рупрехту, на поиски исчезнувшей Ренаты, а спокойно, с наслаждением исписывал листок за листком, фантазируя, используя свои обширные знания о Германии XVI-го столетия.

Он оказался прав, она вернулась сама, голодная как волчица, вонзила острые зубы в кусок хлеба, сверкнула глазами дикой кошки, забралась на диван с ногами, а он продолжал писать.

Не выдержала. Подошла. Взмолилась о нежности. Валерий Яковлевич отложил перо.

− Милая, девочка, счастье мое, счастье мое! – прижал ее к груди. 

 

небо.jpg

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА XIV. Гарри Грибов рассказывает…

… Я видел только одно: длинный нескончаемый туннель, по которому меня уносило все дальше и дальше. Может, я потерял сознание или еще хуже: умер? И теперь однообразная вечная чернота не отпустит меня?

Нет, я жив, поскольку чувства не атрофировались. Я ощущал сверхмощный ураган, который вертел мной, словно пушинкой, ощущал сам полет…

Сколько он длился? Минуты? Часы? Года? У меня возникла страшная апатия ко всему, я готов был принять любую неизбежность. Видимо, мне  все-таки суждено погибнуть здесь, и есть ли разница: когда это случится? Я закрыл глаза, прочитал молитву: «Господи, не уготовь мне на том свете вечные мучения…» и приготовился…

…Я уже не лечу? Я стою?.. Или уже… все? Конец?..

Тогда почему ощущаю овевающий лицо ветерок? Пряный воздух?

Да, да пряный?! Я, будто бы оказался в каком-то хрустальном царстве, где не было вредных примесей осточертевшей цивилизации.

Тем не менее, я открыл глаза со страхом. И увидел, что стою… на деревянной мостовой, надо мной голубое небо и яркое солнце. «Жив, жив! Да еще – в неизвестном, но чудесном мире! Я, случаем, не в раю?»

И тут понял, что ошибся насчет хрустального царства: потянуло запахом пота и грязной одежды. Мало того, атмосфера была словно наэлектризована ожиданием чего-то ужасного. Раздавались крики, ругань, меня несколько раз толкнули. А потом и вовсе я получил удар в спину: «Какого лешего стоишь?»

Странным образом я очутился в толпе, которая куда-то двигалась. Мне ничего не оставалось, как идти с остальными, не представляя конечной цели этого похода. Пусть так, хорошо, что жив остался. После выясню, куда «выбросило» меня из кротовой норы, и буду искать возможность вернуться обратно.

А если не найду?.. Потом, все потом, главное - жив.

Нет, так нельзя. Надо понять, где я? Хотя это будет непросто.

Я внимательно огляделся и обомлел: Красная площадь, а справа – Кремль!

Значит – Россия! Хотя бы одна радость.

Но что это?.. Куда подевались мавзолей, ГУМ и звезды на башнях (вместо них – двуглавые орлы), зато появились небольшие деревянные храмы и повсюду  торговые ряды; торговцы кричат, зазывают всех желающих и нежелающих. Впрочем, завидев толпу, они стали сворачиваться и присоединяться к ней.

Другой оказалась не только Красная площадь, но и люди вокруг меня: у них иная архаичная речь; и одеты странно… Удалось заметить, что большинство  мужчин в широких рубахах с четырехугольными синими и красными вшивками подмышками, мешковатых штанах, лаптях, надетых на портянки и сверху обмотанных лыком. А на женщинах − какие-то длинные рукава, соединенные с подолом платья.

Толпа наконец-то остановилась. Слышались возбужденные голоса. Постепенно разноголосица слилась в единый мощный гул. Теперь над площадью носилось лишь одно слово: «Скоро!» и точно завораживало всех. «Что скоро?» - с возрастающей внутренней тревогой подумал я.

Рядом со мной невысокий, курносый мужичонка, хитро прищурив глаза, сообщил:

- Скоро повезут душегуба!

«Душегуба?! Неужели я попал на публичную казнь?» Подтверждением моих опасений были тысячи глаз, устремленных на лобное место и палача, стоявшего на нем[87].

Ненавижу насилие! Ненавижу, когда избивают людей. А тут – узаконенное убийство! Без меня, пожалуйста, без меня!

Я попытался выбраться из толпы, однако сплошная людская стена все напирала и напирала. Я оказался в западне, как те, кто пришли на последнее свидание со Сталиным. Только бы не закончить как они…

Оставалось одно: зажмурить глаза и не открывать их до завершения казни. Полностью сконцентрироваться в себе! Но попробуй сделать это! Ор сумасшедший и некуда деться: все равно останешься соучастником самого жуткого на свете шоу. Вольно или невольно все равно откроются глаза при взрыве людского вздоха. И почему у мыслящей твари такая жажда крови? Почему она впадает в экстаз при виде страданий своего собрата?

Но, может, сам преступник обрек на страдания слишком многих? И теперь люди радуются великому избавлению?

Я всегда выступал за смертную казнь. Один из моих героев, выражая мысли автора, произносит следующий монолог: «Поднявший руку на самое святое – жизнь Божественного творения, получает законное возмездие. Пусть его тоже вершит человек, в данном случае не нарушая Евангельскую заповедь: «Не убий!» Ведь здесь нет убийства, здесь  такое же святое возмездие. А уж кто его осуществляет, тот… и осуществляет!» Интересно, не поменяю ли после увиденного собственные убеждения?

Гул, кажется, достиг своего апогея. Я понял: сейчас начнется! Помимо страха и отвращения у меня вдруг возникло интерес. Кто этот монстр?

Я повернулся к курносому соседу и спросил:

- Кого казнят?

Мужик с изумлением уставился на меня, покачал головой:

- Неужто, не знаешь?

- Не знаю.

Сосед сделался подозрительным, как-то неодобрительно брякнул:

- Сам-то из местных? Али прибыл откуда?

- Прибыл.

- Откуда? – любопытство буквально заедало моего соседа. После недолго размышления я назвал ему самую нейтральную страну:

- Из Австралии.

- Как?

- Ав-стра-лии, - повторил ему по слогам.

- Неужто, есть такая?

- Есть.

- За каким же морем?

- За многими морями.

- То бишь, далече?

- Очень далече.

- А добрый ли царь у басурман?

- Не знаю, не встречался, – и чтобы перевести разговор на другую, безобидную тему, сказал: – У нас лето, у них – зима. И наоборот.

- Брось!

- Ей Богу!

- Вот так вот: все у басурман не по-людски.

- Впрочем, зим в нашем понимании у них нет. Круглый год жара.

- Так они и снега не видели?

- Наверное, нет.

- Горе-то какое. Пожалеть их надо.

- Чего жалеть? – вздохнул я. – Ходи голым, хоть круглый год.

- Голым? Срамота!

- Это я образно.

- Как? Как?

- Ну, просто так иногда говорят.

- Так не говорят.

- Но и они голыми не ходят. Я пошутил.

- Странный ты! И одет не по-нашему. Я сразу заприметил. А лицо вроде русское.

- Русский я. Повторяю: долгое время отсутствовал. А теперь вот… Так кого казнят?

- Стеньку – собаку.

- Стеньку?

- Да. Стеньку Разина.

Вот это поворот!

- … Чай слышал о таком?

Что ему сказать? Что была эпоха в России, когда Разин являлся символом нескольких поколений, борцом против царской тирании? Сказать-то можно, только как курносый это воспримет? Поэтому я решил схитрить:

- Ничегошеньки не слышал. Что натворил этот Стенька Разин?

- О таких людях в твоей Аварии не слыхивали? – рассмеялся курносый.

Я развел руками и нетерпеливо бросил:

- Не слыхивали. Так в чем же он провинился?

- Бравый атаман. Второго такого поди уж не будет, - в голосе мужичка послышалось благоговение.

- А кричал – душегуб.

- И повторю. Чай атаман не может быть душегубом? – сверкнул лукавый огонь в его глазах.

- И кого он убил?

- Многих!

- А с какой целью?

- Просто убивать хотел. Душа у него темная.

Я было насел на мужичка с новыми вопросами, но он стал подозрительно коситься, точно на лазутчика из враждебного стана. Да я, наверное, и не расслышал бы его слов. В этот момент площадь точно взорвалась от криков. Началось…

Показались стрельцы. Именно такими их изображали на старинных картинах – в кафтанах, украшенных серебряными шнурками, при оружии –  пищалями, бердышами, саблями. Они окружали повозку, которая везла к месту казни крепко сбитого человека с низко опущенной головой. Потому, к сожалению, лица его мне рассмотреть не удалось. «Вот бы сейчас бинокль!»

Я ужаснулся собственным мыслям. Еще недавно думал простоять здесь с закрытыми глазами, а теперь… бинокль?!

«Остановись, Гаррик! – мысленно приказал я своему второму «я». – Это ведь не хоккейное супер-шоу!» Но что-то неподвластное рассудку, едва ли не насильно заставило устремить взор на лобное место. И сколько раз я не пробовал сомкнуть веки, они все равно открывались!

Я мог наблюдать страшную, но великую казнь. И, чтобы не врали потом историки, расскажу, как все случилось на самом деле.

Тут меня точно ошпарило: «Кому расскажу? Когда? Разве есть хоть один шанс вернуться в мой мир?!»

От воплей содрогалась земля. Ни одно зрелище на свете не в силах сравниться со зрелищем казни! Стрельцы вывели Степана из телеги и потащили на эшафот. Даже опутанный цепями, он не казался сломленным, продолжал сопротивляться конвоирам, − в последней наивной надежде, что и стократную силу можно одолеть. Один из стрельцов ударил его по спине. Степан упал, дальше его просто с остервенением поволокли.

СТЕПАН РАЗИН.jpg

Толпа заволновалась, я увидел, как стрельцы начали отталкивать тех, кто попытались прорваться поближе к месту казни. Здесь или звериное любопытство, или у душегуба нашлись сторонники в самой Москве.

А смертник поднялся, перекрестился, поцеловал протянутый священником крест. Потом поклонился на четыре стороны, вызвав неистовую ярость у одной части толпы, и тяжкие вздохи у другой.

Охрана тем временем расковала Степану правую руку, палач взмахнул топором… Первый акт кровавой трагедии начался.

В последнюю минуту Разин что-то прокричал на ухо одному из стрельцов и поднял руку, которой должен был лишиться, показывая, что еще раз хочет наложить на себя крест. Люди неистовствовали, даже последнему убийце нельзя отказывать в обращении к Господу.

Ему разрешили!

А дальше все приняло самый неожиданный оборот: Стенька изловчился и ударил стоящего рядом стрельца. Почему он это сделал? Может, тот слишком уж издевался над ним? Или не хотел предстать робким агнцем, безропотно принимающим смерть?

Стрелец рухнул как подкошенный. И тут все другие скопом набросились на Степана. Но какая ему-то разница? Он и так обречен. Он… хохотал. Его больше не пугали ни разъяренные крики толпы, ни будущие мучения.

Он хохотал, когда палач отрубил ему по локоть правую руку, потом по колено левую ногу. Не представляю, какую боль он испытывал, но ХОХОТАЛ. От такого могли сойти с ума все! По площади пронеслось: «Сатана! Это же сатана!».  И тогда палач рассек туловище Стеньки. Но и этого показалось мало. Из мертвеца вытащили внутренности и швырнули собакам. Стеньки уже не было, но его хохот продолжал грохотать над площадью. И, казалось, не было силы, способной его прекратить.

Таковы были реальные события, которые случились на Красной площади 16 июня 1671 г. [88]

…Толпа выносила меня обратно, а я не представлял, что будет со мной дальше. Я твердо понял одно, что не смогу остаться в этом страшном мире. Надо что-то делать!

Что?!

Торговые ряды тем временем снова открылись. Продавцы стали особенно настойчивы: улыбались, размахивали руками, отпускали забористые шутки. А как же казнь? Неужели она так быстро позабылась? Лично меня едва не стошнило, теперь вряд ли прикоснусь к еде в течение нескольких дней.

Я хотел было уйти, − запахи съестного лишь усугубляли мое и без того жуткое состояние. Но куда?.. А толпа, подталкивая, несла меня в самый центр торгового праздника.

Чего только не было на прилавках! Гуси, поросята, индюки, квашеная капуста, икра и многое-многое другое. Внезапно я ощутил… голод. Что удивительного, не ел-то с утра. Голод потихоньку задушил даже ощущение тошноты. Ничего не поделаешь, естественные потребности «достают» тебя в любом времени. Особенно здесь, на настоящем празднике чревоугодия!

Пожалуй, куплю себе чего-нибудь, хотя бы вон ту кулебяку. Я подошел к румяной полной торговке и, показав на пышущий аппетитный пирог, спросил:

- Сколько.

- Всего-то копеечку, - почему-то запричитала женщина.

«Копейка? Да я бы мог скупить весь рынок… Интересно, на что? Мои тысячи для них вряд ли что-нибудь значат!»

Я крутил в руках ненужные бумажки, торговка с любопытством спросила:

- А это что?

«Все правильно, для нее они мусор».

Как ей объяснять? Еще нажалуется местным властям, после чего меня объявят фальшивомонетчиком. Какие тут законы относительно подобной категории граждан? А то снова – лобное место. Только теперь вместо Стеньки Разина поведут Гарри Грибова.

- Да так, - я спрятал «бумажки». – Иностранная валюта. То есть я хотел сказать: заморские деньги. − Тяжело вздохнув, я двинулся вдоль рядов, и вдруг услышал:

- Вернись-ка, милый, вернись.

Я интуитивно почувствовал, что «милый» относилось ко мне. Опять та торговка, только сейчас она глядела с сожалением.

- Ешь, − протянула кулебяку.

- Так ведь мои деньги не в ходу.

- Какие там деньги. По обноскам твоим все понятно. А я всегда помогаю каликам перехожим[89] . И тебе помогу. Я на Полянке живу, в самом конце улицы дом Барминых, серый такой. Зайди, дам чего-нибудь из мужниной одежды. А пока ешь. И помолись за всех грешных и за меня.

- Спасибо, - изумленно пролепетал я и взял кулебяку. Вкус оказался необыкновенным. Так шел и жевал. И тут вновь увидал знакомого курносого мужичка, он подмигнул мне:

- Как делишки, Авария?

- Да вроде все в порядке.

- Я сразу смекнул: кто ты таков.

- Кто же?

- Не из других земель ты приехал. Воровать не обучен − подаяния просишь. Сразу видать - хороший человек.

- Спасибо, - ответил я, дожевав кулебяку.

- Поди, не наелся? – заботливо спросил курносый. – Пойдем со мной.

- Нет, спасибо. Я уже сыт.

- Брось! Такому здоровому парню это на один зубок.

Он, весело посвистывая, пошел по рядам, заводил разговоры с торговцами о цене, пробовал товар да еще давал пробовать мне, каждый раз приговаривая: «Медок-то не тот. Что скажешь, Авария? Ты попробуй! Нет, только попробуй», или «Творог хорош! Пробуй, Авария. Берем? Нет, давай еще посмотрим». Когда торговые ряды закончились, я основательно насытился.

- Вот и ладно! – довольно рассмеялся мужичонка. – На сытое брюхо все дела складываются. Теперь и поговорим. Меня кличут Афанасием.

- А я Гар… − пришлось кашлянуть. − Иван.

- Потолкуем, Иван? Так и думаешь по земле хаживать да на милостыню существовать?

- А тебе что за дело? Чего это ты так обо мне печешься? – в мою душу все сильнее закрадывалось подозрение.

- Чего же православному не позаботиться о брате во Христе?

- Если так…

- Не бойся, на плохое дело не позову.

- Как могу доверять, коли мы с тобой совсем не знакомы?

- Ишь, какой недоверчивый. – И безо всяких переходов: – Работа нужна?

- Работа?

«В самом деле, куда я без работы? Не все же на подачки жить!»

- Ты, милый человек, чего умеешь-то? Ремеслу какому обучен?

- Я писатель.

- Как говоришь?

- Пишу я, пишу.

- Э, милый, писцом сейчас не устроишься. Работа непыльная, желающих много. Вон у нас в одной Москве сколько дьяков[90] и подьячих

- Я в другом смысле; я - сочинитель. Придумываю разные истории, сказки.

- Дело хорошее, но и опасное.

- Почему?

- У нас сказителей любят, только чаще бьют. Вон недавно один ходил по слободам байки сказывал. Сперва все слушали да нахваливали. И вдруг кто-то говорит: мол, под видом медведя у него государь наш выведен. И пошли его молотить. С трудом сбежал, а поймали бы…

- Да, да, не повезло, − мне совсем не хотелось слушать о том, что было бы со сказителем, если бы его поймали.

- Тебя никогда не били за выдуманные истории?

- Били, но фигурально.

- Как?.. Фигу что ль показывали?

- Во-во. И говорили, что вещи у меня нескладные. Но это они врали от зависти.

- Сказителем непросто, - закивал Афанасий. – И денег им достаются – одни крохи.

- Точно! – я готов был протянуть ему руку через века. И тогда и сейчас – одно и тоже.

- Так зачем время тратить на пустяки?

- Душа требует, - вздохнул я.

- Душа требует, а жить-то надо! Предложеньице есть. Один мой знакомый ищет серьезного помощника в делах.

- А чем он занимается? - мои подозрения усилились. Однако то, что услышал, едва не уложило наповал.

- В тюрьме он служит, - с опаской произнес Афанасий. – И нужен ему свой человек. Такой, чтобы был верным до конца. Не задумываясь, исполнял бы любой приказ.

- А почему ты выбрал именно меня?

Вместо ответа Афанасий сощурил глаз и спросил:

- Где будешь сегодня ночевать?

«Об этом я и не подумал!»

- Право, не знаю…

- То-то же, - ухмыльнулся мой новый знакомый. И дальше ласково: – Пошли.

Выхода у меня действительно не оставалось. Нужно кому-то довериться. Афанасий выглядел несколько подозрительным, но других знакомых здесь у меня не имелось.

Древняя Москва сначала вызвала у меня восхищение. Конечно, дома в основном – деревянные пятистенки, у более состоятельных – из лиственницы, у тех, кто попроще - из сосны, но все красиво отделаны, с резными наличниками. Попадались и каменные строения, явно принадлежащие знати. Тут вообще каждое здание − маленькое произведение искусства. Посмотрели бы на все это наши творцы типовых проектов!

Не было суеты: неторопливо ехали повозки, чинно шагали москвичи, даже если спешили, при встрече со знакомыми почтительно кланялись. Не терзала слух оглушительная музыка, а слышались мелодичные колокольные перезвоны.

Тем не менее любование прошлым быстро закончилось, я с новой силой затосковал по своему миру: по шумным проспектам, разнообразию красок и даже опостылевшей рекламе. Я бы все отдал, чтобы окунуться в свою знакомую стихию. Только где же найти эту проклятую кротовую нору?

По деревянному мосту перебрались через Москву-реку. Я сразу узнал Болотную площадь, хотя выглядела она по-другому: торговые ряды, между которых сновал народ. Афанасий ухмыльнулся:

- Вот где сперва собирались душегуба казнить: место особое – народ гуляет, пьет, горлопанит, кулачные бои устраивает. Посадские называют его Вольною землею. Мол, и власти здесь над ними никакой. А власть-то вон она, рядом. Непокорных очень – прямо тут головы и лишают. Особливо же буйные – пожалуйте, поближе к Кремлю. Как Стенька сегодня.

- Мне показалось, что в толпе были и те, кто сочувствовали ему?

- Пусть сочувствуют. Только молча. Ведь от молчания – не жарко, не холодно. Я вот другое видал: когда смутьянов казнят, их подельники больше других радуются.

- Притворяются. Шкуру спасают.

- Да нет, не притворяются. Им ведь все равно, чья кровушка льется. Лишь бы лилась…

Я слушал Афанасия и прикидывал: куда мы идем? Похоже, мы в начале Шаболовки? Мой спутник подошел к каменному двухэтажному дому, постучал в ворота. Отворила какая-то женщина. Афанасий попросил меня чуток обождать и скрылся во дворе. Пока его не было, я разглядывал местность.

Глаз понемногу привыкал к степенной патриархальности, хотя она по-прежнему казалась слишком уж тяжелой. Приходилось утешаться осознанием того, что, окажись вдруг человек семнадцатого века в двадцать первом, он бы просто рехнулся.  Например, от одного вида летящих по трассе машин; обычную иллюминацию принял бы за исходящий из пасти дракона огонь; а когда увидел бы толпы гастарбайтеров, наверняка, схватился за оружие, посчитав, что началось новое нашествие на Русь. Так что небольшое преимущество у меня все же имелось.

Наконец выскочил Афанасий и поманил за собой:

- Зайди, милок, зайди. Хозяин поговорить желает.

Я вошел во двор и сразу понял: кто хозяин. Он стоял на крыльце и внимательно смотрел на меня. Роста он среднего, но здоров - сажень в плечах! Темно-русые волосы доходили до плеч. Лицо бледное, с длинным тонким носом и резко очерченными губами. Взгляд колючий и хитрый.

- Вот, Лавр Савельевич, тот, о ком я говорил.

Афанасий крутился, приплясывал возле него, а потом резко бросил мне:

- Чего стоишь, как дерево? Кланяйся Лавру Савельевичу. Да в пояс, в пояс!

Я чуть не поперхнулся! С какой стати должен кому-то кланяться? Однако вовремя вспомнил о своем безвыходном положении и слегка наклонил голову.

- Вишь, какой гордый! – усмехнулся хозяин дома.

- Молодой, - продолжал юлить Афанасий. – Времечко пройдет, спеси поубавиться.

- Гордый, - задумчиво повторил Лавр Савельевич. – Ладно, попробуем его в деле. Вот что: жить и кормиться станешь у меня в передней[91] . Платить буду, как наработаешь. Выполнишь честно серьезное дело, так и по рублю в месяц[92]. Теперь иди, сбрось лохмотья, жалую новый кафтан.

- Спасибо, - горестно произнес я, понимая, что плакал мой любимый джинсовый костюм.

- …Не вздумай часом засматриваться на дочек моих.

- Что вы?!

- … Не перебивай! Не люблю этого.

Последние слова он произнес таким тоном, что действительно отпала всякая охота и спорить, и перебивать, и вообще хоть в чем-то противоречить ему.

- Варвара! – громко крикнул Лавр Савельевич.

Тут же выскочила разбитная девка.

− Этот у нас теперича будет жить. В передней.

Девка кинулась ко мне и повела в дом. Я оказался в небольшой комнате с несколькими лавками. Значит, жить буду не один. С какой тоской я вспомнил свою двухкомнатную квартиру в центре Москвы и дом в Старом Осколе, оставленный замечательной тетушкой.  «Хрен я его продам!.. О чем я?! Чтобы продавать или не продавать, надо еще вернуться в свое время!»

Вновь появилась Варвара: принесла мне кафтан и «брюки» местного фасона.

- Вот хозяин передает. А старье ваше сжечь приказал. Штаны-то износились, вытертые, рваные!

- Передайте ему спасибо, сударыня.

Я присел на лавку и чуть не разрыдался. Сейчас распрощаюсь с последним, что связывает с моим миром. «Какая же ты сволочь, профессор Морозов!»

Нет, сдаваться нельзя! Я просто обязан найти кротовую нору.

Но как? 

 

небо

ГЛАВА XV. Из романа Гарри Грибова «История в свободном мышлении»

Брюсов с Ниной вернулись в Москву и разлучились. Разлука томила их. Письма летали, словно почтовые голубки. Валерий Яковлевич погрузился в роман. Нина, ощущая, что он думает о ней и, подобно Богу, направляет ее поступки, дарит ей радость или наказывает горем, находилась в состоянии невероятной экзальтации. Она писала ему: «Я готова умереть, чтобы ты списал с меня смерть Ренаты, чтобы стать «моделью для последней прекрасной главы». Брюсов в ответ − странные строки: «С каждым днем все более и более Ты становишься для меня символом, а не живой, не той, кому я в жизни говорил: «Девочка, милая, хорошая, маленькая...», − но той, кого я ждал долго, увидал в мгновенном видении и не должен увидеть вновь».

Последняя точка еще не высохла на листе, а он уже простился с ней, более не интересна. Нина слишком любила и хотела принадлежать  только ему, а Валерию Яковлевичу была бы любопытна женщина, которая желала бы принадлежать лишь себе самой.  «Вне тебя – меня нет»,  − твердила Нина, чем жутко раздражала. Он отвечал, что любит ее, но несколько иначе, чем вначале.

− В моей душе моя любовь к тебе из дикого пламени стала ровным и ясным светом, который не угасит никакой вихрь, ибо он не подвластен никаким стихиям, никаким случайностям, − заехав к ней, в ответ  на ее слезно-угрожающее письмо, сказал он.

Она бестолково суетилась: принимала эффектные позы и тут же никла, становилась некрасивой, жалкой. Беспредельной лаской пыталась вызвать  у него ответную нежность, но в результате лишь злила.

Он передернулся, как волк, с которым его часто сравнивали, и, что-то буркнув, ушел. Нина разрыдалась. Достала из секретера свою кокотьерку, вдохнула белый порошок. Успокоилась: улетела оттуда, где ей больно, туда, где она была с ним… Придя в себя, решила мстить.

 

Ее видели то с одним, то с другим. Случайно столкнувшись где-нибудь с Валерием Яковлевичем,  Нина проходила мимо него, даже не взглянув. Он тоже не удостаивал ее вниманием, но чужая рука, сжимающая ее локоть, чужие губы, чужой… −  воображение дорисовывало все остальное: наглые, жадные, бесстыдные посягают на то, что принадлежит ему.

«Петровская опять с очередным passant[93]», − судачили в богемных кругах. «Прохожий», так сама она называла своих любовников на миг. Нина все время нуждалась в том, чтобы ее тискали, целовали, мяли, обладали… Но она считала, что отдает только тело, душа же остается незатронутой, чистой. Что тело? –  флакон, а духи в нем – душа − нетронута. Однако флакон этот лапало столько рук, что грязь просочилась:  духи засмердели… Этот запах уловил Брюсов − и его потянуло к ней.

Приехал. Иней на усах растаял, он прикоснулся к ее щеке губами, и она стала мокрой. Нина улыбнулась, провела пальцами, вытирая влагу.

Он прохаживался по комнате, заложив руки за спину, потом остановился у стены, сложил руки на груди и спросил:

− Чего больше в самоубийстве: отваги или трусости?

− Пятьдесят на пятьдесят. Или все же отваги больше: прервать самое дорогое, ставшее невыносимым.

− Значит, не хватает сил вынести?

− Уничтожить убийцу, это как?! – воскликнула она.

− Это?.. Так должно поступить.

− Ну а если жизнь обернулась убийцей? Тогда?

− Жизнь – оборотень?

− Еще какой! Она кривляется, точно на ярмарке, зазывает в балаган, обещает чудеса. Вот и нас зазвала с тобой и что сделала? Но, несмотря на это, я хочу жить, потому что люблю тебя. Милый мой, ведь я та же.

− Хорошо. Я вернусь и останусь навсегда.

Он вынул из кармана сюртука браунинг.

− Это очень просто. Ты хочешь умереть? Вот здесь, сейчас, рядом со мной?

Она опешила, но когда до нее дошел смысл сказанного, − ее взгляд, порывистое движение к нему, − молили остановиться.

− А иначе нельзя, − спокойно объяснял он, − не получается. Жизнь постоянно под… мигивает, − оскалил  белые зубы в недоброй усмешке. – И мы хватаемся за эти миги, проживаем их и ждем следующих. И в каждом из них мы не можем быть вместе, как того хочешь ты − всегда, и как того хочу я… сейчас.

Нина постаралась придать его театральному выпаду театральную развязку.

− По-моему, у тебя от этих мигов уже рябит в глазах. Не хочу стреляться, не хочу умирать, −  кокетливо-капризно фыркнула она.

− Но ведь тогда вместе навсегда, − голосом, удивленным ее отказом, проговорил он.

− Не хочу!

− Это совсем не страшно. Мы будем любить друг друга… долго,  до бесконечности… и только в самый последний миг ты выстрелишь мне в висок, а потом в себя.

Нина взяла браунинг: тяжелый, холодный, бесстрастный,  уверенный в том, что нет надобности вводить в соблазн нажать на курок, люди сами тянутся к спусковому крючку, чтобы спустить свою жизнь под откос.

Это было нескончаемо… Они боялись конца своей любви, означавшего для них начало смерти. Ведь все имеет начало и конец. И оборотень-жизнь! Значит, и смерть имеет начало и конец. Но о конце они не думали, боясь начала. Они длили свой блаженный миг…

А затем медленно и неминуемо возвратились в сумрак комнаты.  Он приподнялся, взглянул: серые простыни; она – жалкая, растерзанная, лицо осунувшееся, нос выделился, но ей это шло. А впрочем, была некрасива.

Нина потянулась к нему, провела рукой по его руке с напрягшимися мышцами, – с такой силой он сжал кулаки, чтобы не взорваться от неприязни. Заглянула ему в лицо снизу…

− Милый…

Он отстранился. Собрался весь, словно надел доспехи.

− Я предлагал тебе. Ты не пожелала, − твой выбор.

Он оделся, вышел в гостиную. Нина поплелась за ним, накинув поблекший пеньюар. И полился жалобный говор: милый… гибну… люблю… неужели…

− Что поделаешь? – обернулся он на нее. – Каждый живет за счет кого-то или чего-то, я, например, тоже живу − поскольку поэзия во мне живет.  Пойми,  я человек немного не такой, как все. И я оставляю  за собою право любить не так, как все.

Дверь захлопнулась. Нина беспомощно сжалась. Ей стало душно, страшно, что вот сейчас: или веревку перекинет, или… ее испуганный, затравленный взгляд натолкнулся на браунинг… или… Она бросилась к окну – отворила и с жадностью втянула в себя, словно кокаин, воздух. Отыскала кокотьерку. Белый порошок успокоил, вернул желание жить и мстить.

 

* * *

Она вновь замелькала в гостиных, как шлейф, волоча свою известность. Она же героиня романа, она не такая, как все, и соперница у нее не такая, как у всех – поэзия!  Она Рената – возрождающаяся − в объятиях каждого. Ей не дано священного чувства женщины: быть верной; она, точно спичка, загорается в руках любого, кто возьмет ее. Пусть!

Новые прохожие. «Passe… passe…»[94] , − бросала вслед уходящему.  Передергивалась и хохоча открывала объятия следующему. И вдруг увлеклась: молодым и уже знаменитым, по которому в Петербурге дамы сходили с ума. Сергей Ауслендер[95], беллетрист двадцати трех лет. Под воротником рубашки – пышный бант; слегка картавит или грассирует, двусмыслен в любви. Дамы стремились отвратить его, милого мальчика, от нехороших мужчин… Говорили разное… Увидев Нину в ее ореоле мученической тайны, с кокотьеркой,  с ее любовью к любви, − он потянулся к ней.

Конец зимы. Маскарад, из тех, что устраивает покровитель богемы, этакий «Лоренцо Медичи» Петербургский. Построил Венецию в одном из своих дворцов; гондолы по каналам пустил, − и закипели венецианские страсти в северном городе.

Нина в чулочках, туфельках шелковых и в костюме Коломбины: панталончики, рюшами отделанные, пышный  воротник, а из него – ее головка в колпачке с бубончиком. Веселится стремительно, а за ней Пьеро – Серж Ауслендер − не отстает. Нина похорошела: кокетлив